Бернард Вербер – Муравьи (страница 39)
– Алло, Билсхейм! Алло!.. Отвечайте, черт подери, ну что там?
Послышался звук выстрела. И снова тишина.
– Алло, Билсхейм, отвечайте же, старина!
– Билсхейм на проводе.
– Говорите, что там у вас?
– Крысы. Тысячи крыс. Они так и сыпались нам на головы, но мы их распугали.
– И поэтому стреляли?
– Да. Теперь они попрятались.
– Скажите, что вы там видите!
– Здесь все красное. На каменных стенах везде следы ржавчины, а на земле… кровь! Мы идем дальше…
– Держите связь! Зачем отключаетесь?
– Я действую так, как считаю правильным, мадам, и в ваших советах издалека, с позволения сказать, не нуждаюсь.
– Но, Билсхейм…
Сатей на самом деле не гавань и не передовой пост. Однако отправляющиеся в дальние походы белоканцы предпочитают переправляться через реку в этом самом месте.
В давние времена, когда муравьи-первопроходцы из династии Ни оказались на берегу этой узкой бухточки, они поняли, что переправиться через реку не так-то просто. Только они не привыкли отступать перед трудностями. При необходимости муравей тысячу раз будет биться головой о преграду, используя тысячу разных способов, пока не умрет или пока не преодолеет преграду.
Подобное поведение может показаться безрассудным. Такая тактика, понятно, потребовала немалых жертв от муравьиной цивилизации и напрасной траты времени, но, как оказалось, она себя оправдала. В конечном счете, пусть и ценой неимоверных усилий, муравьям неизменно удавалось справляться с трудностями.
В Сатей первопроходцы сначала пробовали переправиться через реку по воде. Водная гладь вполне выдерживала их вес, одна беда: за нее нельзя было уцепиться когтями. Муравьи скользили по воде, у самого берега, как по льду. Два шага вперед, три шага в сторону…
После сотни бесплодных попыток, обернувшихся тысячами жертв среди первопроходцев, муравьи принялись искать другое решение. Рабочие, сцепившись лапами и усиками, выстроились в цепочку, растянувшись до противоположного берега. И все бы ничего, не окажись река слишком широкой и бурной. Итог – двести сорок тысяч погибших. Но муравьи не сдавались. По велению тогдашней королевы Бию-па-ни они попробовали соорудить мост из листьев, потом – из веток, затем – из трупов майских жуков, далее – и из камешков… Эти четыре попытки стоили жизни шестистам семидесяти тысячам рабочих. Таким образом, по прихоти Бию-па-ни за все время ее царствования на строительстве моста ее мечты погибло больше подданных, чем в битвах за территории!
Тем не менее она стояла на своем. Надо было перейти через Восточные земли. После неудачных опытов с мостами ей пришло в голову обогнуть реку, поднявшись к ее истоку на севере. Ни одна из отправившихся туда экспедиций так и не вернулась. Восемь тысяч погибших. Не угомонившись, она решила, что муравьи должны учиться плавать. Пятнадцать тысяч погибших. Потом у нее возникла идея, чтобы муравьи попробовали приручить лягушек. Шестьдесят восемь тысяч погибших. А как насчет того, чтобы планировать на листиках, спрыгнув с высокого дерева? Пятьдесят два погибших. А переправляться под водой, обмазав лапы загустевшим медом? Двадцать семь погибших. Потом рассказывали: когда ей сообщили, что в городе осталось не больше десятка не имеющих повреждений рабочих, и посоветовали отказаться на время от дальнейших планов, она изрекла:
И все же муравьи-федераты в конце концов нашли достойное решение. Спустя триста тысяч лет королева Лифуг-рьюни предложила своим верноподданным прорыть туннель под рекой. Проще простого – и как только это раньше никому не приходило в голову!
Так, из Сатей стало возможно переправляться через реку – под ее дном, – причем совершенно беспрепятственно.
Воин номер 103 683 и старик 4000-й уже достаточно долго пробираются по знаменитому туннелю. Здесь сыро, хотя протечек нигде не видно. Город термитов стоит на другом берегу. Впрочем, термиты пользуются этим же туннелем, чтобы проникнуть на территорию федератов. До сих пор у них был молчаливый уговор: под землей никаких стычек, все ходят туда-сюда беспрепятственно – и термиты, и муравьи. Но если бы одна из сторон вдруг решила объявить себя главной, другая, ясное дело, попыталась бы перегородить или затопить проход.
Они идут по длинной подземной галерее, которой нет конца. Одна беда: водная масса у них над головой очень холодная, а под землей еще холоднее. Каждый шаг дается все труднее. Если они здесь заснут, то уже навсегда, и им это известно. Потому муравьи ползут вперед, и только вперед – к выходу. Они выбирают из своих общественных желудков остатки белков и глюкозы. У них одеревенели мышцы. Наконец, вот он, выход… Выбравшись на вольный воздух, совершенно продрогшие 103 683-й с 4000-м засыпают прямо посреди дороги.
Продолжая движение в грязи и кромешной тьме, комиссар Билсхейм невольно погружается в раздумья. Хотя думать здесь особенно нечего – иди себе да иди, и так до самого конца. Если только он есть, этот конец…
Разговоры идущих гуськом за Билсхеймом шестерых жандармов стихли. Прислушиваясь к их хриплому дыханию, он думал, что на самом деле стал жертвой несправедливости.
Что ни говори, а он уже давно мог стать главным комиссаром и получать приличную зарплату. Он хорошо выполнял свою работу, нередко перерабатывал и успел раскрыть добрый десяток дел. Единственное – его дальнейшему продвижению по службе всегда мешала Думен.
Вскоре такое положение стало для него невыносимым.
– Ну и черт с ней!
Все остановились.
– Все в порядке, комиссар?
– Да, да, в порядке, двигаем дальше!
Стыд и позор: он уже разговаривает сам с собой. Билсхейм закусил губу, поклявшись, что будет держать себя в руках. Однако не прошло и пяти минут, как он снова с головой ушел в свои мысли.
Он ничего не имел против женщин, просто ему не нравились дуры. «Эта старая ведьма с трудом читает и пишет, она не довела до ума ни одного дела, и нате вам – ее назначают начальницей целого отдела и передают в подчинение аж сто восемьдесят полицейских! Да и получает она теперь раза в четыре больше моего! А еще говорят: идите служить в полицию! Тут уж точно без постели не обошлось – иначе ее предшественник нипочем не стал бы рекомендовать ее повысить. Ко всему прочему, она назойливая, как муха, и вечно сует нос, куда не просят. Она науськивает всех друг против друга, сама работает спустя рукава, зато везде и всюду строит из себя важную птицу…»
Билсхейм внезапно вспомнил один документальный фильм – про жаб. В брачный период они так возбуждаются, что запрыгивают на все, что шевелится: на самок, самцов и даже на камни. Они сжимают брюхо партнеру, выдавливают икру и потом оплодотворяют ее. Те из них, кто обжимает самок, получают удовлетворение. Те, кто обжимает самцов, ничего не получают – они просто меняют партнера. Те же, кто обжимает камни, натруживают лапы и бросают это дело.
Но бывают и особые случаи: некоторые жабы покушаются на земляные комья. Дело в том, что комок земли такой же мягкий, как брюхо самки жабы. И они обжимают его без устали. И могут заниматься этим дни напролет, думая, что стараются не напрасно…
Комиссар улыбнулся. Быть может, стоит объяснить любезной Соланж, что можно вести себя и действовать и по-другому, более эффективно, и что не нужно связывать подчиненных по рукам и ногам и напрасно нервировать их. Но он сомневался, что когда-нибудь решится на это, поскольку в глубине души у него жила мысль: скорее всего, он сам оказался не на своем месте, когда поступил на эту чертову службу.
Жандармы у него за спиной тоже предавались мрачным размышлениям. Безмолвный спуск всем им действовал на нервы. Они уже битых пять часов шли без передыху. Кто-то думал потребовать себе награду после того, как закончится эта авантюра; кто-то – о женах и детях, о машинах и о пиве…
С первыми лучами солнца неподвижные тела обоих солдат, пролежавших всю ночь на илистом берегу, оживают.
В фасетчатых глазах 103 683-го постепенно разгораются искорки, озаряя его мозг, – и вот он видит перед собой нечто совершенно новое. И это новое – нависший над ним огромный глаз, неподвижный, цепкий.
Молодой бесполый воин испускает жуткий феромоновый крик, так, что даже обжигает себе усики. Глаз тоже пугается – резко подается назад вместе с длинным рогом, на котором он торчит. И они оба втягиваются во что-то круглое вроде булыжника. Улитка!
Вокруг такие же улитки. Их не меньше пяти, и все прячутся в своих раковинах. Оба муравья приближаются к ним, обходят кругом. Пробуют куснуть, но не тут-то было. Эти блуждающие гнезда что неприступные крепости.
Номеру 103 683 приходит на ум изречение Матери: «
Ему кажется, что эти бестии, прикрывшиеся раковинами, ведут совершенно беззаботную жизнь – ползай себе вволю да пощипывай траву, которая никуда от тебя не денется. Им никогда не доводилось участвовать в битвах, обманывать друг дружку, убегать. Им никогда не приходилось бороться за жизнь. А значит, они никогда не менялись.