Бернард Корнуэлл – Война волка (страница 71)
– Мы победим! – вскричал зять. – Мы победим!
Он подождал, когда его клич подхватят, но ответ получился жидковат. Сигтригр снова воззвал к воинам, обещая им победу, но начало битвы осталось за врагом, посеяв в наших людях неуверенность. Никто не хотел соваться туда, где поджидали, под защитой стен, зубоскалящие дружинники Скёлля.
Битвы редко сразу начинаются с кровопролития. Сначала в ход идут оскорбления. Воины встают напротив врага, слушают обмен издевками и команды вождей, собираясь с духом перед схваткой. Но эта битва началась с неожиданного нападения Скёлля из тумана. Наше войско страдало от сырости, холода и упадка духа. Не колдун ли проклял нас? По совести говоря, никому не хотелось идти на форт приступом, но Сигтригр горел желанием поскорее закончить эту войну. Ему требовалось, чтобы Скёлль, заявивший о своих претензиях на нортумбрийский трон, был мертв. Наверное, нам следовало сразу отступить на юг, выждать, пока Скёлль выйдет, а потом навязать ему сражение на открытой местности. Вместо этого мы уперлись в стены неприступного форта, но отходить было уже поздно. Стоило нам повернуть, и торжествующие и окрыленные успехом норманны, сев на коней, погонят нас вниз по склону, как стая волков отару.
Когда я это сказал, поэт-священник нахмурил лоб.
– Господин, а почему вы были не на коне? – спросил он. – Мне казалось, что предводители всегда идут в бой верхом.
– Не всегда.
– Но вы ведь могли взять своих лошадей?
– Это было бы трудно, – ответил я. – Подъем из долины шел по крутой тропе, да и на Хеабургском выступе места для большого конного войска не хватило бы. Но в общем, да, могли. Мы размышляли об этом, и накануне вечером я и Сигтригр все обсудили и решили обойтись без лошадей.
Отец Селвин задумался.
– Но разве со спины коня не лучше видно?
– Верно, – согласился я терпеливо. – Но мы знали, что бой предстоит трудный, может даже отчаянный. Будь мы на лошадях, наши люди могли решить, что мы готовы сбежать, если все пойдет плохо. А пешими мы подвергались равному с ними риску, и воины это знали. Вот тебе и причина.
– Так, выходит, потом вы атаковали форт?
– Только после того, как прикончили остатки эля. Зря, что ли, мы его тащили с собой наверх всю дорогу. А потом? Да, потом мы пошли в атаку.
Возглавляли ее Сигтригр и Сварт. Они повели «стену щитов» вперед, и едва строй достиг внешнего рва, в него полетели копья. Стрел, как я подметил, было очень мало. До меня доносился звук, с которым наконечники вонзались в щиты. Задние шеренги в отряде Сигтригра метали копья в ответ. Не столько пытаясь сразить кого-нибудь из обороняющихся, сколько в расчете заставить их укрыться за собственными щитами.
Ко мне подошел Кутвульф, беббанбургский охотник, возглавлявший моих лучников.
– Господин, не пустить ли нам в ход луки?
Это был жилистый, дочерна загорелый человек, которому легкая хромота не мешала быть самым ловким из моих охотников.
– Сколько у вас стрел? – спросил я.
– Маловато. – Кутвульф сплюнул. – Штук по пятьдесят на каждого.
Я поморщился:
– Прибереги покуда. – Я кивнул головой в сторону севера. – Видишь вон тот дальний угол? – Расстояние от нас до угла казалось очень большим. – Пустишь в ход стрелы, когда мы атакуем там, но не раньше.
Я поднял глаза и увидел тусклое солнце, выплывающее из остатков тумана.
– Это даст твоим лучникам время обсушить тетивы.
– Я их под шапкой держу, так что они сухие, – отозвался Кутвульф. – Господин, сохрани тебя Бог.
Моя «стена щитов» обнимала форт так, что нам открывался вид на весь северный фасад, обращенный к долине Тинана. Нижняя часть стены была из камня, а вот остальное за долгие годы местный люд разобрал на строительство амбаров и домов, поэтому верхний ярус был сложен из неотесанных толстых бревен. На этой длинной стене имелось много защитников, слишком много. Но я обещал Сигтригру сделать все возможное, чтобы отвлечь врага от его атаки, и теперь собирался сдержать слово. Воины зятя перебирались через рвы под потоком метательного оружия. Они пытались прикрываться щитами, но те становились все более тяжелыми из-за втыкавшихся в ивовые доски копий. Я слышал голос Сварта, гонящего своих вперед. Продвижение давалось тяжело. Рвы были глубокими, края обрывистыми и скользкими. Двое норманнов засели в невысокой башне в углу форта и метали копья, которые им передавали изнутри крепости.
– Кутвульф, разрешаю прикончить двух этих ублюдков, – распорядился я.
Кутвульф выбрал стрелу, наложил ее, сделал глубокий вдох, согнул короткий лук и, задержав дыхание, спустил тетиву. Ближайший к нам норманн собирался уже бросить копье, когда стрела ударила ему в шлем. Воин подался назад, повернулся, и вторая стрела проткнула ему нос. Он осел, зажимая рану. Его товарищ юркнул за парапет.
– Я рассчитывал убить обоих, – буркнул Кутвульф.
– Ты справился, – похвалил его я и заметил, что сигтригрова «стена» преодолела пять из семи рвов. Время выдвигаться и мне. Никогда еще я не выказывал так мало стремления идти в бой, и даже мысль о мести за Стиорру не распалила меня. Это все проклятие, продолжал размышлять я, припомнив пророчество Снорри о гибели двух королей. Извлекая Вздох Змея, я постарался отогнать дурные мысли о пророчестве и приказал дружинникам следовать за мной.
И мы направились к укреплениям по этому холму смерти.
– Я никогда не призывал их быть храбрыми в битве, – возмутился я. – Нет смысла говорить подобные вещи. Одним криком храбреца из человека не сделаешь.
– Это ведь… – снова залепетал поэт.
– …Стихи, помню, – сказал я и улыбнулся. Мне нравился отец Селвин. – Храбрость – это преодоление страха. И я не знаю, откуда она берется. Сознание долга помогает немного, опыт, разумеется, ну и стремление не подвести товарищей играет большую роль. Но истинная храбрость сродни безумию.
– Безумию, господин?
– Это как если бы ты видел себя со стороны и сам не верил в то, что делаешь. Знаешь, что можешь умереть, но все равно продолжаешь делать. Безумие боя. Это свойственно ульфхеднар, они вызывают это безумие при помощи белены, эля или мухоморов. Но в той или иной мере оно доступно всем нам. Не будь его, мы просто поддались бы страху.
Поп задумался.
– Ты хочешь сказать… – начал он и замялся, не будучи уверен, что ему следует облекать в слова свою мысль. – Господин, ты хочешь сказать, что боялся?
– Я не просто боялся, – признался я. – Был напуган до смерти! Мы вели не ту битву и не в том месте. Скёлль хорошо все рассчитал: дал нам подойти, не чинил на нашем пути помех. Он собирался заманить нас под эти стены и перебить в своих рвах, и мы, как дураки, сделали именно то, что ему и хотелось. Я был уверен, что мы потерпим поражение.
– Ты был уверен…
– Но нам все равно предстояло сражаться, – прервал я его. – Мы не могли отступить, иначе бы нас перебили. Нужно было хотя бы попытаться победить. Такова судьба. Но да, я знал, что мы проиграем. Мы совершили ошибку и обрекли себя. Из такой ловушки есть только один способ выбраться: нужно с боем проложить себе путь.
Войско шло вперед, и я, как честно признался отцу Селвину, чувствовал себя обреченным. Мы спускались к боковой стене форта, и это означало, что как только минуем то место, где рвы и валы огибали башню, то пойдем вдоль гребня, а не поперек него и идти будет легче. Двигались мы споро, и я, помнится, удивился, что против ожидания все получилось так легко. Справа летели копья, но они лишь громыхали по нашим щитам, а как только мы повернули, то пересекли два рва и приблизились к стене. Тут о легкости пришлось забыть.
– Секиры! – вскричал я.
Самых крупных и сильных из моих дружинников я вооружил секирами с широкими лезвиями и на длинных рукоятках. Топорище было длиной с копье, что делало оружие неудобным, но мои люди научились с ним управляться. Первая моя шеренга стояла вместе со мной под стеной; норманны молотили по нашим поднятым щитам секирами и копьями. Крепостная стена была немногим выше человеческого роста, и это означало, что защитники располагались близко и били сильно. Мой щит трещал под ударами секир по доскам. Норманны видели, как мы приближаемся, заметили золото у меня на шее, блеск браслетов на руках и серебряный шлем. Понимая, что я богат и знатен, они хотели добыть славу, убив меня. Опустить щит, чтобы воспользоваться длинным клинком Вздоха Змея, означало подставиться под удары защитников, а наш долг как первой шеренги – стоять в липкой грязи рва и сковывать обороняющихся, изображая из себя удобную мишень.
И из-за наших спин вступили в бой большие парни с секирами на причудливо длинных ручках. Эти здоровяки вроде Гербрухта и Фолькбальда, оба фризы, накидывали секиры на защитников, а потом дергали на себя, подсекая противника крючковатыми бородками лезвий, словно рыбу. Как только длинные секиры пошли в ход, удары по моему щиту прекратились. Сверху донесся вопль, потом кровь брызнула на мой изрубленный щит, капли ее просачивались через трещины в досках. Кто-то еще взревел наверху, и норманн полетел с парапета и рухнул мне под ноги. Видарр Лейфсон, мой сосед в шеренге, взмахнул коротким саксом, упавший дернулся, как вытащенная на берег рыба, и затих. Мне запомнилась смерть того воина, а больше почти ничего. Моя идея с секирами работала – по крайней мере, до тех пор, пока люди Скёлля не сообразили перерубать длинные топорища своими секирами. Однако место каждого убитого или раненого занимал на стене его товарищ, и именно один из этих новеньких сбросил здоровенный булыжник, раздробивший мой порубленный щит и ударивший по левой стороне моего шлема.