Бернард Корнуэлл – Война стрелка Шарпа (страница 35)

– Да, сэр.

– Ну так отведи душу.

Он и сам отвел душу. Странно, ночное приключение доставило ему огромное удовольствие. Поиграть с врагом в прятки – чем не забава? Даже если противник знает, что происходит. Впрочем, времени на сомнения и беспокойство не оставалось – только на то, чтобы внести сумятицу в ряды французов, и он ждал и ждал, пока не убедился, что ошибался, что стрелять больше никто не будет, но тут вдруг тьму пронзил длинный язык белого пламени, который моментально поглотили вырвавшиеся следом клубы дыма, и Шарп увидел, как орудие прыгнуло назад, а колеса подскочили на добрый фут. На какое-то время он ослеп, но через несколько секунд все же заметил желтоватый свет фонаря и понял, что артиллеристы откатывают орудие к камням.

Шарп прицелился в фонарь – квадрат света вырисовывался достаточно четко. Он уже собирался спустить курок, когда кто-то из стрелков второй пары выстрелил, и фонарь упал. Заслонка отвалилась, и в ярком свете Шарп увидел две темные фигуры. Он сдвинул винтовку и выстрелил. Следом выстрелил Пендлтон. Шарп схватил вторую винтовку и направил ее в круг света. Какой-то француз выскочил на свет, наверное, чтобы погасить фонарь, и тут же три винтовки ударили почти одновременно. Француза отбросило в темноту. Что-то звонко щелкнуло, – видимо, одна пуля попала в дуло гаубицы.

И тут свет погас.

– Пошли! – крикнул Шарп Пендлтону, и они рванули еще левее. В темноте кричали французы, кто-то стонал и ругался, потом чей-то громкий голос потребовал тишины. – Ложись! – прошептал Шарп.

Они рухнули на землю и перезарядили винтовки – дело в темноте совсем не легкое. Там, где они только что были, вспыхнул огонек, – должно быть, от пыжа загорелась сухая трава. Пламя держалось недолго, несколько секунд, и быстро погасло, после чего в темноте проступили фигуры. Охранявшие гаубицу пехотинцы бросились на выстрелы, никого не нашли и, затоптав огонь, вернулись к деревьям.

Снова пауза. Французы негромко переговаривались, наверное, обсуждали, что делать дальше. Донесшийся в скором времени шорох ног подсказал, что пехотинцев послали к холму прочесать местность, но в темноте они только спотыкались о камни, путались в кустах, падали и ругались. Офицеры и сержанты кляли солдат, которые никак не желали растягиваться в шеренгу, понимая, что в таком строю легче отбиться от своих или попасть в засаду. В конце концов пехотинцы вернулись к лесу. Последовало еще одно ожидание, и Шарп еще долго слушал, как артиллеристы готовят следующий выстрел.

Наверное, решил Шарп, французы подумали, что нападавшие уже ушли. В них больше не стреляли, и они успокоились, почувствовали себя в безопасности, а какой-то артиллерист даже принялся размахивать потухшим пальником. Скорее всего, ему требовался не жар, а свет, чтобы найти запальное отверстие. А когда он подул на пальник, то подписал себе смертный приговор. Винтовка грохнула в темноте совершенно неожиданно как для французов, так и для Шарпа. Кто стрелял, Танг или Харрис, он не знал, однако на этот раз неприятель отреагировал быстрее. Пехотинцы развернулись в шеренгу и дали залп из мушкетов.

От пыжей опять загорелась трава. Пламя было слабое, но Шарпу все же удалось рассмотреть суетящихся возле гаубицы пушкарей, и он поднял винтовку, выстрелил, сменил винтовку и выстрелил еще раз, целясь в темное скопление людей. Один упал. И тут ударил Пендлтон. Кто-то пальнул справа. Огоньки в траве разгорались, набирали силу, и пехотинцы, поняв, что превратились в мишени, бросились затаптывать эти крошечные пожары. Пендлтон, однако, успел разрядить вторую винтовку, и еще один артиллерист растянулся возле колеса. Напомнили о себе и Харрис с Тангом.

Прежде чем перезарядить винтовки, Шарп и Пендлтон отбежали шагов на пятьдесят.

– Здорово мы им поддали, – сказал Шарп.

Разбившись на маленькие группы и подбодряя себя криками, французы устремились к холму и снова никого не нашли.

Они задержались еще на полчаса, послали в неприятеля еще по четыре пули и вернулись на вершину, потратив на обратный путь около двух часов. И все же возвращаться было легче – тьму разбавил серый полусвет, и на фоне неба обозначились контуры сторожевой башни. Танг и Харрис прибыли примерно через полчаса и, шепнув пароль часовым на склоне, поспешили вверх, чтобы поведать товарищам о своих приключениях.

Гаубица сделала еще всего лишь два выстрела, которые, как и предшествующие, не причинили осажденным никакого вреда. Никто не спал, что было неудивительно после всех дневных испытаний. Перед рассветом, когда восточный край горизонта заметно побледнел, Шарп сделал обход, желая удостовериться, что никто не спит. Харпер лежал у костра возле стены башни. На ночь костры потушили, чтобы французы не могли использовать их в качестве ориентиров, а к утру развели снова – вскипятить чая.

– Мы здесь и месяц простоим, сэр, если только чай будет, – заявил Харпер. – А вот как кончится чай, придется сдаваться.

Светлая полоса на востоке растянулась, сделалась ярче. Виченте, всю ночь дрожавший рядом с Шарпом – ночь выдалась на редкость холодная, – покачал головой:

– Думаете, придут?

– Придут.

Запасы снарядов у французов были не бездонны, и если они стреляли всю ночь, то только для того, чтобы не дать противнику выспаться, заставить нервничать, сделать легкой добычей для пехоты.

Вывод был один – они придут с восходом.

А восход приближался – сначала бледный и чахлый, как смерть, он оживал, трогал застывшие в небе облака, менялся с серого на белый, с белого на золотистый, с золотистого на красный.

Красный – под цвет пролившейся крови.

– Сэр! Мистер Шарп!

– Вижу!

Неясные фигуры смешивались с тенями на северном склоне. Французская пехота. Или, может быть, пешие драгуны. Так или иначе, неприятель пошел в атаку.

– Стрелки! Приготовиться! – Шарп повернулся к Виченте. – Вы пока не стреляете, лейтенант, понятно?

– Конечно, – отозвался португалец. Прицельное расстояние для мушкетов – не более шестидесяти шагов, и Шарп рассчитывал приберечь их на крайний случай, а пока собирался продемонстрировать французам преимущество семи винтовочных нарезов. Виченте заметно нервничал, нетерпеливо переступал с ноги на ногу, поглаживал усики и то и дело облизывал губы. – Ждем, пока приблизятся к вон тому белому камню, да?

– Да. Почему вы не сбриваете усы?

Виченте недоуменно взглянул на Шарпа:

– Почему я не сбриваю усы?

– Вам нужно их сбрить. Будете выглядеть постарше. И на адвоката меньше походить. – Шарп усмехнулся – прием сработал, Виченте отвлекся от беспокойных мыслей – и посмотрел на восток, туда, где над низиной висел туман.

Нет, оттуда им ничего не грозит. За южным склоном наблюдали четверо, но и этого было достаточно. Шарп не сомневался, что неприятель сосредоточит силы на одном направлении, и, окончательно удостоверившись в этом, отослал свою четверку на северный склон, а к южной тропинке поставил двоих португальцев.

– Быть начеку, парни! – крикнул он. – И целиться ниже!

Шарп этого не знал, но французы опаздывали. Дюлон хотел достичь вершины еще до рассвета, да вот только подъем в темноте потребовал гораздо больше времени, и к тому же его люди устали после беспокойной ночи, когда им пришлось гоняться за призраками. Только вот призраки оказались вполне реальными и убили одного артиллериста, ранили еще трех и нагнали страху на остальных пушкарей. Дюлон, приказав не брать пленных, испытывал к противнику невольное уважение.

А потом началось побоище.

Именно побоище. У французов были мушкеты, у британцев винтовки, и французам на пути к вершине пришлось в какой-то момент сосредоточиться на узком хребте, где они стали легкими мишенями для стрелков. Шестеро упали в первые же секунды, но Дюлон посчитал, что сломит врага за счет численного перевеса. Однако винтовки били и били, над склоном плыл дым, и пули находили цели. Лишь теперь майор на практике усвоил то, о чем раньше слышал только на лекциях. Да, нарезное оружие имело преимущество. Ведя огонь с расстояния, на котором мушкетный залп батальона не нанес бы неприятелю ни малейшего урона, британцы укладывали его людей с непостижимой точностью. Он также заметил, что винтовочные пули и звучат по-другому. Короткий, как удар хлыстом, едва различимый свист – и глухой удар. Сами винтовки не кашляли, как мушкеты, а издавали сухой, отрывистый треск. Отдача у них была сильнее, чем у мушкетов. Дюлон уже видел стрелков: не обращая внимания на летящие через их головы и взрывающиеся где-то на вершине снаряды, они поднимались из-за каменных стен редутов, чтобы перезарядить оружие. Майор кричал своим, чтобы стреляли, только мушкеты звучали хлипко, пули уходили в сторону, а пехотинцы не спешили лезть на узкую тропинку.

Зная, какое значение для солдат имеет личный пример офицера, Дюлон решил рискнуть. Может быть, ему повезет и пуля пройдет мимо, а он сумеет добраться до редута.

– За мной! – крикнул он, вытаскивая саблю и бросаясь вперед. – За Францию! За императора!

– Прекратить огонь! – скомандовал Шарп.

Никто не последовал за Дюлоном. Никто. Он остался один на склоне. Шарп оценил смелость врага и в знак признания шагнул вперед и отсалютовал ему саблей.

Дюлон, увидев, что его приветствует враг, остановился и оглянулся. Потом снова повернулся к Шарпу, поднял саблю в ответном салюте и бросил ее в ножны. Его люди отказались идти за ним и умирать за императора. Он кивнул Шарпу и побрел вниз, а через двадцать минут с холма ушли все французы. Солдатам Виченте, занявшим позицию на открытой террасе башни, так и не довелось пострелять. Тем не менее двое из них погибли от взрыва снаряда. Ранение получил и Гейтакер, которому осколком разрезало правое бедро. К счастью, кость оказалась не задета. Что гаубица вела огонь во время атаки, Шарп понял только тогда, когда она умолкла. Он огляделся. Солнце поднялось довольно высоко, и долины уже грелись под его лучами, а сержант Харпер, винтовка которого раскалилась от стрельбы, даже успел приготовить первый утренний чай.