Бернард Корнуэлл – Шторм Шарпа (страница 6)

— Плевать, что им нравится! Скажи им, что я поставлю их перед расстрельной командой, если они ослушаются.

— Они не поверят, что вы это сделаете, сэр.

— Тогда убеди их в том, что я не шучу, Гарри.

Лорд Веллингтон предельно ясно дал понять одну вещь: с французским гражданским населением следует обращаться благородно. За еду нужно платить, а не красть, и любые преступления против гражданских должны караться жестоко. С тех пор как войска перешли Бидассоа, это правило в основном соблюдалось. Это была не доброта, а чистая практичность. Французские армии пользовались дурной славой из-за своего обращения с завоеванными территориями. Их грабежи и алчность порождали ненависть, давая жизнь партизанским отрядам, которые мстили, терзая французов в Испании и Португалии. Эти партизаны сражались с французами с безжалостной свирепостью, вызывавшей столь же свирепый ответ, оставляя после себя тысячи мертвецов и полностью уничтоженные общины. Веллингтон опасался, что французские крестьяне, если с ними обойдутся дурно, соберут собственные партизанские отряды, чтобы изводить его армию, и пока этого не происходило. Британские солдаты в целом были не против хорошо обращаться с французскими гражданскими, но испанские войска по понятным причинам жаждали отыграться на родине тех людей, что истязали Испанию. Ходили слухи, что такие части отправят домой, но это не решало проблемы сотен испанцев, которым разрешили вступить добровольцами в британскую армию. У Шарпа было несколько таких людей, и он знал, что за ними нужен глаз да глаз, на случай если они решат отомстить за свою страну.

— Скажи своим людям, что воров я велю выпороть, а насильников и убийц повесят, — закончил он.

— Я передам им, сэр, — сказал Прайс.

Шарп двинулся дальше по полю, проклиная дождь, который все еще немилосердно хлестал. Он атакует орудия у самого берега силами трех рот, оставив остальные пять прикрывать тыл. В батальоне должно быть десять рот, но даже с новобранцами, которых он привез из Британии, под началом Шарпа было всего шестьсот сорок три человека, поэтому он переформировал батальон в восемь рот. Две из них зачистят дома к западу от улицы, еще две займутся восточной стороной, а последняя останется в резерве, чтобы вмешаться при необходимости и охранять пленных, которых он рассчитывал захватить. Большая часть французской пехоты, как он знал, была размещена на постой в маленьких коттеджах.

— Вам придется выбивать двери и врываться быстро, — наставлял он своих людей. — Разоружайте ублюдков и выгоняйте их на открытое место, где мы сможем их охранять.

— Разве выбивание дверей не сочтут жестокостью по отношению к жителям, сэр? — поинтересовался капитан Карлайн.

— Я заплачу им за каждую дверь, — ответил Шарп. — Как только они узнают, что получат деньги, они сами начнут ломать свои двери. Только не обижайте гражданских. И, Карлайн?

— Сэр?

— У меня есть подозрение, что между домами на твоей стороне деревни могут стоять две двенадцатифунтовки. Убедись, черт возьми, что их расчеты мертвы.

Он вернулся к хлипким воротам, преграждавшим скоту выход на дорогу. Он присел там, с одной стороны возле него распластался Пэт Харпер, с другой притих нервничающий лейтенант Старки. Шарп не мог винить Старки, он и сам нервничал. Он действительно нарушил прямые приказы генерала Барнса, но он сомневался в том что выполнение этих приказов даст нужный эффект. Теперь, оглядываясь назад, он прикинул, что пикеты, которые он обошел в лесу, составляли не более роты, и уж точно не полный батальон, как полагал сэр Эдвард. А это означало, что деревню, вероятно, занимает всего один батальон, усиленный артиллерийской батареей. Шарп мог бы легко разгромить пикеты и отправить выживших бежать через поле в деревню, но это отвлекло бы защитников деревни лишь на короткую минуту. Конечно, они послали бы людей на восточную окраину деревни для защиты от нападения, но тогда Шарпу пришлось бы наступать через открытое поле на врага, имеющего отличные укрытия, а канониры по-прежнему смотрели бы через реку, ожидая штурма. Теперь же, готовый бросить своих людей в самое сердце деревни, Шарп начал сомневаться. Может быть, в маленьких домиках прячется больше одного батальона? Может быть, его отчаянный рывок на юг окажется слишком запоздалым, чтобы спасти 71-й полк от резни, которая окрасит реку в красный цвет? И может быть, его самонадеянность и неподчинение Барнсу приведут к позору и даже наказанию?

Он теребил замок своей винтовки, все еще обернутый тряпкой для защиты от неумолимого дождя. Гордыня, вспомнил он, предшествует падению. Он знал свои способности бойца и гордился ими. Он даже знал, откуда берет начало эта удаль. Она росла из его жалкого детства, когда мальчишкой он учился давать отпор задирам и сопротивляться порядкам работного дома. Она проистекала из его чистой ненависти к офицерам, которые презирали его, когда, неожиданно и удивительно, он был произведен из рядовых и получил королевский патент. К офицерам, считавшим, что поскольку Ричард Шарп не джентльмен, то он недостоин носить красный кушак или командовать войсками. Воспоминания об этих унижениях придавали ему ярость в бою, но, задался он вопросом сейчас, давало ли это ему право игнорировать приказы и вести своих людей в бой, который они не могут выиграть? Он даже подумывал увести людей обратно к лесу, который они обошли ночью, и атаковать немногочисленные пикеты, как ему было приказано. Но он подавил искушение. Черт побери, он может захватить деревню еще до того, как передовые шеренги батальона сэра Натаниэля Пикока успеют промочить ноги, а мысль о сэре Натаниэле в его элегантном мундире, с его ухмылкой и снисходительным тоном, вызвала в нем прилив той самой злости, что вела его в бой.

— Мы пойдем быстро, Пэт. Не беспокойся о врагах, которых мы оставим позади.

— Просто добраться до пушек, сэр?

— Добраться до пушек и перерезать ублюдков.

— Скорее всего, большая часть пехоты будет при пушках, сэр, — предположил Харпер.

— Те, кто не спит определенно да, так что их мы тоже убьем. Это будет та еще резня, Пэт, но наши парни в этом хороши.

— Они лучшие в этом, сэр.

Шарп посмотрел на лейтенанта Старки.

— Вам не обязательно идти с нами, лейтенант. Хотите присоединиться к четвертой роте?

— Думаю, мне стоит остаться с вами, сэр.

— Тогда развлекайтесь, — сказал Шарп, довольный тем, что Старки не стал жаловаться на неподчинение Шарпа, но втайне жалея, что лейтенант не решил остаться в тылу. Теперь, подумал он, придется присматривать за молодым человеком, чтобы его не убили. Он взглянул на восток и увидел, что небо светлеет. Ему хотелось, чтобы сигнальные пушки наконец выстрелили, отпуская его в это безумие, но рассвет оставался безмолвным, если не считать пения птиц и мычания коров, просыпающихся навстречу новому дню.

— Их подоить бы надо, несчастную скотину, — сказал Харпер.

И тут выстрелило первое орудие. Шарп увидел яркую вспышку на вершине холма за рекой, аккурат там, где он получил свои приказы. Затем он увидел мерцающий красный след и понял, что орудие выпустило либо бомбу, либо сферическую картечь. Значит, это гаубица, и красный след стремительно падал к французской батарее, обращенной к реке. Звук выстрела ударил по барабанным перепонкам Шарпа, затем шрапнель взорвалась над ближним берегом реки, и Шарп понял, что генерал Барнс пытается убить канониров. Шрапнель была оружием, используемым исключительно британской армией. Снаряд представлял собой чугунное ядро, начиненное порохом и мушкетными пулями, воспламеняемое запальной трубкой, которая и оставила эту слабую красную полосу в воздухе.

— Один, — вслух отсчитал Старки.

Выстрелило второе орудие, еще одна гаубица послала снаряд вслед за первым, и в короткой вспышке дульного пламени Шарп увидел склон холма за рекой, темный от спускающихся по крутизне людей. «Это 71-й полк», — подумал он, и тут первая французская пушка разорвала рассвет первым залпом картечи. Картечь, превращавшая орудие в гигантский дробовик, была бесполезна на дистанции свыше трехсот пятидесяти ярдов, но дальний склон находился в пределах досягаемости больших двенадцатифунтовок.

— Два, — отсчитал Старки, когда второй снаряд разорвался над ближним берегом, осыпая все вокруг свинцовыми мушкетными пулями и осколками корпуса.

Шарп встал и выхватил свой длинный палаш.

— За мной!

Он ударил ногой по воротам, те разлетелись в щепки, и бросился через дорогу. Заполненную дождевой водой канаву он перемахнул одним прыжком, и вот он уже несется изо всех сил, винтовка на ремне колотит по боку, прямо по широкой полосе травы, ведущей к реке. Грохнул третий выстрел, дульная вспышка озарила небо багровым отсветом, отразившимся от облаков. Залаяли собаки, по траве заметались гуси.

— Вперед! — взревел Шарп.

Единственные враги, которых он видел, находились у реки, и первые из них уже оборачивались.

— Вперед! — снова крикнул он, краем сознания отмечая, что его люди тоже кричат, врываясь в деревню.

Четвертое орудие озарило воздух зловещим светом, и четвертый снаряд шрапнели разорвался прямо над рекой. Впереди сверкнула вспышка поменьше, определенно это был мушкет, и пуля просвистела прямо над головой Шарпа. Он видел и других солдат с мушкетами у плеча, но проливной дождь, должно быть, подмочил порох на полках, потому что выстрелов больше не последовало. Грохнула вторая французская пушка, и ее картечь всколыхнула облако дыма, оставшееся от первой. В пушку закладывали не рыхлый порох, как в мушкет, а готовый картуз, защищавший заряд от дождя. 71-й полк строился на дальнем берегу для атаки, представляя собой легкую мишень для неприятельской картечи. Сэру Натаниэлю, подумал Шарп, следовало просто броситься через реку, чтобы его люди со своими длинными штыками добрались до французских канониров.