Бернард Корнуэлл – Гибель королей (страница 37)

– И на коронацию тоже, – многозначительно сказал он, – но пока у меня есть дела в Твеокснаме. – Он недобро улыбнулся. – Мое поместье там не так велико, как твое в Фагранфорде, господин Утред, но достаточно большое, поэтому даже в эти печальные дни я не могу лишить его своего внимания. – Этельвольд подтянул повод и пришпорил жеребца так, что тот рванул с места в карьер. Его люди последовали за ним.

– У кого на щите голова быка? – уточнил я у Стеапы.

– У Сигебрихта Кентского, – ответил он, глядя им вслед. – У молодого богатенького дурака.

– Это его сторонники? Или Этельвольда?

– У Этельвольда свои люди, – сказал Стеапа. – У него хватает на это денег. Он владеет отцовскими поместьями в Твеокснаме и Уимбурнане, и доходы от них делают его очень состоятельным.

– Он должен быть мертв.

– Это семейное дело, – проворчал Стеапа, – оно не имеет отношения к тебе или ко мне.

– Именно мы с тобой будем совершать убийства для семьи, – напомнил я.

– Я слишком стар для этого, – буркнул Стеапа.

– Сколько тебе?

– Даже не представляю, – ответил он. – Сорок?

Он проводил меня через калитку в дворцовой стене к старой церкви Альфреда, которая стояла рядом с новой. Высокая колокольня, окруженная лесами, как паутиной, еще не была достроена. Люди толпились у дверей старой церкви. Они молчали, просто стояли с потерянным видом. Когда мы со Стеапой подошли, народ расступился, кто-то поклонился. Сегодня дверь охраняли шесть человек из отряда Стеапы, они раздвинули копья, когда увидели нас.

Мы зашли в церковь, и Стеапа перекрестился. Внутри было холодно. Роспись на каменных стенах представляла собой сцены из христианского Евангелия, алтарь сиял золотом, серебром и хрусталем. Мечта любого дана, подумал я, здесь хватит богатств, чтобы купить целый флот и снарядить армию.

– Ему казалось, что эта церковь слишком мала, – удивленно произнес Стеапа, оглядывая маячившие где-то под потолком балки и свободно летающих птиц. – В прошлом году здесь устроил гнездо сокол, – добавил он.

Короля уже перенесли в церковь и уложили перед высоким алтарем. В скрытом полумраком углу играла арфа и пел хор брата Джона. Интересно, спросил я себя, а мой сын там? Священники бормотали молитвы перед боковыми алтарями или стояли на коленях у гроба короля. Глаза Альфреда были закрыты, подбородок подвязали белой лентой, а в губы вложили кусочек сухого хлеба – кто-то из священников сунул в рот усопшего облатку. На короле было белое одеяние раскаявшегося грешника, такое же, как то, что он однажды заставил надеть меня. То было много лет назад, когда нам с Этельвольдом приказали пасть ниц перед алтарем. У меня не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться, а Этельвольд превратил ту отвратительную церемонию в фарс. Он притворился, будто полон угрызений совести, и стал выкрикивать, обращаясь к небесам: «Господи, больше никаких титек! Никаких титек! Убереги меня от титек!» Я очень хорошо помню, как возмутился Альфред, как с отвращением отвернулся от племянника.

– Эксанкестер, – пробормотал Стеапа.

– Ты тоже вспомнил тот день? – удивился я.

– Лил дождь, – добавил он, – и тебе пришлось ползти к походному алтарю в поле. Я хорошо помню.

В тот день я впервые увидел Стеапу, грозного и внушающего ужас, а потом мы вместе сражались и подружились. Как же давно это было! Я стоял у гроба Альфреда и думал о том, как быстро промелькнула жизнь. А ведь всю эту жизнь король служил для меня ориентиром. Я сражался против и за него, проклинал и благодарил его, презирал его и восхищался им. Я ненавидел его религию и характерные для всех христиан холодные осуждающие взгляды, ненавидел христианскую злобу, прикрытую фальшивой добротой, я ненавидел христианскую приверженность богу, который лишил мир радости, назвав его греховным. Однако именно эта религия сделала из Альфреда хорошего человека и хорошего короля.

Закрытая для радостей душа Альфреда оказалась крепкой, как скала, о которую разбивались даны. Раз за разом они нападали и раз за разом убеждались в том, что король хитрее и умнее, а Уэссекс тем временем крепчал и богател, и все это благодаря Альфреду. Мы думаем, что король – это привилегированная персона, которая правит нами и вольна вводить и нарушать законы или пренебрегать ими, но Альфред никогда не становился над созданным им же кодексом. Он воспринимал свою жизнь как долг перед Богом и людьми Уэссекса. Я не встречал лучшего короля, и вряд ли мой сын, мои внуки и их дети когда-нибудь увидят такового. Я не любил его, но не переставал восхищаться им. Он был моим королем, и всем, что у меня сейчас есть, я обязан ему. Пищей, которую я ем, домом, в котором я живу, и вооружением моих людей. Вся моя жизнь прошла с Альфредом, который временами ненавидел меня, временами любил и был великодушен. Он даровал благополучие.

На щеках Стеапы блестели слезы. Некоторые священники, стоявшие на коленях у гроба, рыдали не таясь.

– Сегодня для него подготовят могилу, – проговорил Стеапа, указывая на высокий алтарь, в котором были выставленные многочисленные реликвии, так почитаемые Альфредом.

– Они похоронят его здесь? – удивился я.

– Там есть склеп, – пояснил он, – но его надо открыть. Когда достроят новую церковь, его перенесут туда.

– А похороны будут завтра?

– Может, через неделю. Нужно время, чтобы люди успели добраться.

Мы долго сидели в церкви, приветствуя тех, кто приходил попрощаться с королем. К середине дня прибыл новый король в сопровождении знатных персон. Эдуард стал высоким, узколицым и тонкогубым молодым человеком; очень темные, почти черные волосы он зачесывал назад. Мне наследник показался ужасно юным. Он был одет в голубую рубаху, подпоясанную кожаным ремнем с золотыми накладками, сверху же набросил длинный, почти до пола, плащ. Корона отсутствовала, так как его еще не короновали; признаком высокого статуса служил бронзовый венец.

Я узнал многих из тех вельмож, что сопровождали его: Этельнот, Вилфрит и, разумеется, будущий тесть Эдуарда, Этельхельм, который шел рядом с отцом Коэнвульфом, исповедником и наставником Эдуарда. В свите было еще с полдюжины незнакомых мне молодых людей, а потом я заметил своего кузена, Этельреда. Он тоже меня увидел и замер как вкопанный. Эдуард, уже успевший подойти к гробу отца, удивился, что зять стоит на месте, и подозвал его. Мы со Стеапой опустились на одно колено и почтительно слушали, как Эдуард, сложив руки, молится у гроба. Никто не произносил ни слова. Хор пел, от свечей в пронизанный солнечными лучами воздух поднимался дымок.

Этельред прикрыл глаза и сделал вид, будто тоже молится. Выражение на его лице было печальным и, как ни странно, старческим, наверное потому, что его снедала болезнь, которая, как и у его тестя Альфреда, проявлялась в периодических приступах. Я наблюдал за ним, пытаясь понять, что им движет. Вероятно, кузен надеялся, что смерть Альфреда ослабит нить, удерживающую Мерсию при Уэссексе. Должно быть, предполагал, что состоятся две коронации, одна в Уэссексе, а другая в Мерсии, и думал, что Эдуард об этом догадывается. На его пути стояла только жена, которую очень любило население Мерсии и которую он заточил в Святую Хедду, чтобы лишить власти. Еще одним препятствием был любовник жены.

– Господин Утред. – Эдуард открыл глаза, но руки не опустил.

– Господин? – откликнулся я.

– Ты останешься на похороны?

– Если таково твое желание, господин.

– Мое желание таково, – подтвердил Эдуард. – А потом ты должен поехать в свое поместье в Фагранфорде, – продолжал он. – Уверен, у тебя там много дел.

– Да, господин.

– Господин Этельред, – произнес Эдуард твердо и громко, – останется при мне на несколько недель в качестве советника. Я нуждаюсь в мудрых советах и не вижу никого, кроме него, кто мог бы дать их мне.

Это была ложь. Даже полный идиот давал бы более дельные советы, чем Этельред, и, естественно, Эдуарду не нужны были никакие советы этого человека. Он просто хотел, чтобы тот постоянно был на виду и не имел возможности устроить беспорядки. Меня же он отправлял в поместье, потому что доверял мне и знал, что я удержу Мерсию во власти западных саксов. А еще знал, что если я поеду в Мерсию, то туда же поедет и его сестра. Я сохранил на лице бесстрастное выражение.

Под сводами церкви пролетела ласточка, и ее белый влажный помет упал на мертвое лицо Альфреда, прямо на нос, и стек на левую щеку.

Это был плохой знак, настолько ужасный, что люди вокруг гроба охнули.

Именно в этот момент в церковь вбежал один из гвардейцев Стеапы. Подойдя к гробу, он, однако, не преклонил колена. Вместо этого посмотрел на Эдуарда, потом перевел взгляд на Этельреда, с Этельреда – на меня. Казалось, он в растерянности и не знает, с чего начать. Наконец Стеапа не выдержал и рявкнул на него, приказывая говорить.

– Леди Этельфлэд, – произнес гвардеец.

– Что с ней? – спросил Эдуард.

– Господин Этельвольд взял ее в заложники, забрал из конвента. Захватил ее силой, господин. И увез.

Итак, борьба за Уэссекс началась.

Глава 2

Этельред расхохотался. Наверное, это было нервной реакцией, но в старой церкви его хохот прозвучал насмешкой и эхом отдался от высоких каменных стен. А потом наступила тишина, да такая, что я услышал, как с крыши падают капли воды.