Бернард Корнуэлл – Гибель королей (страница 36)

– Мне донесли, что ты ведешь переговоры с данами, – сказала Этельфлэд.

– Я действительно их вел. С помощью Вздоха Змея.

– А еще ты вел переговоры с Сигунн?

– Да, – подтвердил я, – и с ней все в порядке.

– Один бог знает, почему я люблю тебя.

– Бог знает все.

На это ей сказать было нечего, и она просто молча лежала рядом со мной, укутав голову и плечи в овечье одеяло. Ее золотистые волосы касались моего лица. Этельфлэд была старшим ребенком Альфреда, и я видел, как она из девушки превратилась в женщину, как радость на ее лице сменилась горечью, когда ее отдали в жены моему кузену, как эта радость вернулась. Ее внешность отличали голубые глаза с коричневыми крапинками и маленький вздернутый носик. Я любил это лицо, и сейчас на нем отражалось беспокойство.

– Тебе надо поговорить со своим сыном, – сказала она голосом, приглушенным одеялом.

– Утред несет какую-то благочестивую чушь, так что я предпочту пообщаться с дочерью.

– Она в безопасности, и твой другой сын тоже, оба в Сиппанхамме.

– А Утред почему здесь? – спросил я.

– Так пожелал король.

– Они делают из него священника, – сердито произнес я.

– А из меня хотят сделать монашку, – так же сердито сказала она.

– Неужели?

– Епископ Эркенвальд наложил на меня обет, я плюнула ему в лицо.

Я стащил с ее головы одеяло.

– Они и в самом деле пытались?

– Епископ Эркенвальд и моя мать.

– И что случилось?

– Они пришли сюда, – безразличным тоном начала рассказывать она, – и потребовали, чтобы я прошла в часовню. Епископ Эркенвальд что-то долго и раздраженно говорил по-латыни, потом протянул книгу и велел мне положить на нее руку и поклясться выполнить только что прочитанный им обет.

– И что ты сделала?

– Я же сказала: плюнула ему в лицо.

Я некоторое время лежал в полном молчании.

– Наверное, их уговорил Этельред, – предположил я.

– Я знаю, что он хочет отодвинуть меня в сторону, но мама утверждала, что таково было желание отца – чтобы я приняла обет.

– Сомневаюсь в этом, – покачал головой я.

– В общем, они вернулись во дворец и объявили, что я приняла обет.

– И поставили караул у дверей, – съязвил я.

– Думаю, это для того, чтобы не пускать тебя, – возразила Этельфлэд. – Но ты говоришь, что караульных нет на месте?

– Нет.

– Значит, я могу уйти?

– Вчера ты уходила.

– Люди Стеапы сопроводили меня во дворец, – напомнила она, – а потом привели сюда.

– Сейчас караула нет.

Она задумалась, нахмурившись.

– Жаль, что я не родилась мужчиной.

– Я рад, что ты родилась женщиной.

– Я была бы королем, – сказала она.

– Из Эдуарда получится хороший король.

– Это верно, но он бывает нерешительным. Из меня король был бы лучше.

– Да, – подтвердил я, – это точно.

– Бедняга Эдуард, – сказала Этельфлэд.

– Бедняга? Он скоро станет королем.

– Он потерял свою любовь, – пояснила она.

– А дети живы.

– Дети живы, – подтвердила она.

Наверное, из всех своих женщин я больше всего любил Гизелу. Я до сих пор по ней тоскую. Однако из всех моих женщин Этельфлэд по духу мне ближе всего. Она думает, как я. Иногда я начинаю что-то говорить, и она заканчивает предложение за меня. Бывает, что нам достаточно посмотреть друг на друга, и мы знаем, что каждый из нас думает. Этельфлэд стала мне верным другом.

В определенный момент день Тора перешел в день Фригг. Фригг – жена Одина, богиня любви и семейного очага, и в течение всего ее дня дождь лил не переставая. После полудня поднялся ветер, он набрасывался на крыши домов и злобно швырял в лица струи воды. Вечером этого дня король Альфред, правивший в Уэссексе двадцать восемь лет, умер на пятидесятом году жизни.

На следующее утро дождь прекратился, а ветер стих. Винтанкестер погрузился в молчание, тишину нарушал только визг свиней, крики петухов, лай собак да стук сапог часовых, вышагивавших по крепостному валу. Люди словно оцепенели. К середине утра зазвонил колокол, его нечастые единичные удары разносились над городом и улетали в долину, к залитым водой лугам, и возвращались обратно глухим гулом. Король умер, да здравствует король.

Этельфлэд захотела помолиться в часовне для монахинь, и я, оставив ее в Святой Хедде, отправился по тихим улицам к дворцу. У ворот я сдал свой меч и увидел Стеапу, который одиноко сидел во внешнем дворе. Его мрачное лицо, вселявшее ужас во врагов Альфреда, было мокрым от слез. Я молча присел рядом с ним. Мимо нас пробежала женщина со стопкой простыней. Король умер, а белье все равно должно быть выстирано, полы подметены, очаги вычищены, дрова сложены, зерно смолото. Несколько уже оседланных лошадей стояли наготове в дальнем конце двора. Я решил, что они предназначаются для гонцов, которые разнесут весть о смерти короля по всем уголкам королевства, но вместо посыльных из дверей появились люди в кольчугах и шлемах и запрыгнули на лошадей.

– Твои ребята? – спросил я у Стеапы.

Он бросил на них унылый взгляд:

– Не мои.

Это были люди Этельвольда. Сам Этельвольд вышел последним. Как и его сторонники, он надел шлем и кольчугу. Трое слуг вынесли боевые мечи, всадники разобрали их – каждый нашел свое оружие, – застегнули ремни на поясе. Этельвольду ремень застегнул слуга, он же помог хозяину взобраться на огромного вороного жеребца. И тут Этельвольд увидел меня. Направив лошадь ко мне, вытащил из ножен меч. Я не шевельнулся, и он остановил жеребца в нескольких шагах от меня. Животное ударило копытом по каменной плите, взвился сноп искр.

– Печальный день, господин Утред, – сказал Этельвольд.

Клинок обнаженного меча пока был направлен вниз. Ему очень хотелось пустить его в дело, но он не решался. Он был тщеславен и слаб.

Я поднял голову и посмотрел ему в лицо, когда-то очень красивое, а сейчас опухшее от выпивки и искаженное гримасой злобы и разочарования. На висках была отчетливо видна седина.

– Печальный день, мой принц, – согласился я.

Он оценивал меня, оценивал расстояние между мной и своим мечом, оценивал, какова вероятность, что ему удастся сбежать после нанесения удара. Оглядевшись по сторонам, Этельвольд подсчитал, сколько вокруг королевских телохранителей. Их было всего двое. Он мог бы напасть на меня, а его сторонники занялись бы этими двумя, мог бы напасть и убежать, однако колебался. Один из его людей подъехал к нему поближе. Он был в шлеме с нащечными пластинами, так что я разглядел только глаза. На заброшенном за спину щите была нарисована голова быка с окровавленными рогами. Его лошадь забила копытом, и всадник хлопнул ее по шее. Я заметил раны на боках животного в том месте, где вонзились шпоры. Человек наклонился к Этельвольду и еле слышно заговорил, но в дело вмешался Стеапа: он просто встал. Воин был огромным, устрашающе высоким и широкоплечим, и ему как командиру королевской гвардии разрешалось появляться во дворце с мечом. Он взялся за рукоятку своего меча, и Этельвольд тут же убрал меч в ножны.

– Я боялся, – поспешно стал оправдываться он, – что от влажного воздуха лезвие заржавело. Теперь я вижу, что зря волновался.

– А ты смазываешь его бараньим жиром? – поинтересовался я.

– Наверное, слуга смазывает, – рассеянно произнес он.

Этельвольд полностью убрал меч в ножны. Человек с бычьей головой на щите пристально смотрел на меня из-под налобника своего шлема.

– Вернешься на похороны? – спросил я.