Бернард Корнуэлл – Экскалибур (страница 28)

– А позволит ли Мэуриг копейщикам Повиса пройти через его земли? – спросил я.

– Кунеглас объявил Мэуригу, что пройдет в любом случае – разрешат там ему или нет.

Я застонал. Вот только этого нам еще не хватало – чтобы одно бриттское королевство сражалось с другим. На протяжении бессчетных лет эти распри ослабляли Британию, а саксы между тем занимали долину за долиной и город за городом, хотя в последнее время промеж себя дрались саксы, а мы, воспользовавшись их разобщенностью, выигрывали битвы; но Кердик с Эллой наконец-то усвоили урок, что Артур вколотил в головы бриттов: единство – залог победы. И вот теперь саксы объединились, а бритты – разобщены.

– Думаю, Мэуриг даст Кунегласу пройти, – промолвил Эмрис. – Мэуриг ни с кем не хочет воевать. Он хочет только мира.

– Все мы хотим мира, – возразил я. – Но если Думнония падет, следующим под ударом саксонских клинков окажется Гвент.

– Мэуриг уверяет, что нет, – отозвался епископ. – Он предлагает убежище всем христианам Думнонии, что хотели бы избежать войны.

Скверные новости! Теперь любому трусу, у которого духу не хватает сойтись лицом к лицу с Эллой и Кердиком, достаточно всего-то навсего объявить себя христианином – и он сможет укрыться во владениях Мэурига.

– Неужто он вправду верит, что Бог защитит его? – спросил я у Эмриса.

– Надо думать, так, господин, ибо зачем же тогда Бог? Но у Бога, безусловно, могут быть свои представления на этот счет. Читать Его помыслы куда как непросто. – Епископ уже согрелся настолько, чтобы рискнуть стряхнуть с плеч медвежий плащ. Под ним обнаружилась куртка из овчины. Эмрис запустил руку под куртку, я подумал, вошь укусила, но нет: он извлек пергаментный свиток, перевязанный лентой и запечатанный воском. – Артур прислал мне из Деметии, – сказал он, вручая пергамент мне, – и велел, чтобы ты доставил послание принцессе Гвиневере.

– Непременно, – кивнул я, забирая свиток. Должен признаться, у меня руки чесались взломать печать и прочесть письмо, но я стойко выдержал искушение. – Ты знаешь, о чем там идет речь? – спросил я епископа.

– Увы, нет, господин, – ответил Эмрис, отводя глаза. Я немедленно заподозрил, что старикан взломал-таки печать и знал содержание свитка, да только не хотел признаваться в мелком грешке. – Наверняка ничего важного, – заверил епископ, – но Артур особо оговорил, что она должна получить письмо до солнцестояния. То есть до Артурова возвращения.

– А зачем он поехал в Деметию? – полюбопытствовала Кайнвин.

– Не иначе, хотел своими глазами убедиться, что черные щиты и впрямь выступят весной на войну, – отозвался епископ, но как-то уклончиво. Наверняка в послании содержалась истинная причина поездки Артура к Энгусу Макайрему, но Эмрис секрета не выдал – иначе пришлось бы признаваться, что он взломал-таки печать.

На следующий день я поскакал в Инис-Видрин. До обители было рукой подать, но дорога заняла все утро: кое-где мне приходилось спешиваться и вести коня и мула в поводу через сугробы. Мул вез на себе дюжину волчьих шкур – тех самых, что прислал нам Кунеглас, – и они оказались желанным подарком, ибо деревянные стены Гвиневериной темницы пестрели щелями, и в покои со свистом задувал ветер. Когда я вошел, пленница сидела на корточках у очага, пылавшего в центре комнаты. Сообщили о моем прибытии; она встала и отослала обеих прислужниц на кухню.

– Я и то подумываю, а не сделаться ли мне судомойкой, – промолвила она. – В кухне хотя бы тепло, зато от христианских ханжей проходу нет. Эти и яйца не разобьют без того, чтобы не восхвалить своего Бога, будь он неладен. – Гвиневера зябко повела хрупкими плечами и поплотнее закуталась в плащ. – Вот римляне умели поддерживать в доме тепло, а мы, похоже, это искусство утратили.

– Кайнвин шлет тебе подарок, госпожа, – сказал я, сбрасывая шкуры на пол.

– Поблагодари ее от меня, – проговорила Гвиневера и, невзирая на холод, подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату свет дня. Под порывом студеного ветра пламя заметалось из стороны в сторону, к почерневшим балкам взвились искры. На Гвиневере был плащ из плотной бурой шерсти. Лицо ее заметно побледнело, но надменные черты и зеленые глаза ничуть не утратили былой властности и гордости. – Я ждала тебя раньше, – упрекнула она.

– Времена нынче непростые, госпожа, – отозвался я, оправдываясь за долгое отсутствие.

– Я хочу знать, Дерфель, что произошло на Май-Дане, – потребовала Гвиневера.

– Я расскажу, госпожа, но сперва мне велено вручить тебе вот это.

Из поясного кошеля я извлек Артуров свиток и передал его Гвиневере. Она сорвала ленту, ногтем поддела печать, развернула пергамент. Прочла его в резком отсвете, что отбрасывали в окно снега. Лицо ее напряглось, но другой реакции не последовало. Она вроде бы перечла письмо дважды, затем свернула его и небрежно отшвырнула на деревянный сундук.

– Так расскажи мне про Май-Дан, – повторила она.

– А много ли тебе уже известно?

– Я знаю только то, что Моргана считает нужным мне сообщить, а от этой стервы ничего, кроме так называемых откровений ее жалкого Бога, не дождешься. – Говорила Гвиневера достаточно громко – на случай, если нас кто подслушивает.

– Сомневаюсь, что Морганин Бог остался разочарован, – заметил я и поведал ей обо всем, что случилось в канун Самайна, ничего не утаивая. Когда я закончил, она не проронила ни слова – просто глядела в окно на заснеженный двор, где с дюжину закаленных паломников преклоняли колена перед священным тернием. Я подбросил в огонь дров из поленницы у стены.

– Стало быть, Нимуэ увезла Гвидра на вершину холма? – переспросила Гвиневера.

– Она прислала за ним воинов из числа черных щитов. Они-то мальчика и похитили. Прямо скажем, дело нехитрое. В городе приезжие кишмя кишели, а во дворец чьи только копейщики не захаживали. – Я замялся. – Не думаю, впрочем, что Гвидру и впрямь угрожала опасность.

– Еще как угрожала! – яростно возразила она.

Я просто-таки оторопел.

– Убить собирались совсем другого ребенка – сына Мордреда, – запротестовал я. – Его уже и раздели, и приготовили к жертвоприношению, но не Гвидра, нет.

– А когда смерть другого ребенка ни к чему бы не привела, что бы произошло тогда? – спросила Гвиневера. – По-твоему, Мерлин не подвесил бы Гвидра за пятки?

– Мерлин не поступил бы так с сыном Артура, – сказал я, хотя, надо признаться, особой убежденности в моем голосе не прозвучало.

– А вот Нимуэ поступила бы, – возразила Гвиневера. – Нимуэ перерезала бы всех детей Британии до единого, лишь бы вернуть богов, да и Мерлин соблазну поддался бы. Подойти так близко, – она свела большой и указательный палец на ширину монетки, – и чтобы между Мерлином и возвращением богов стояла только жизнь Гвидра? О нет, Мерлин непременно соблазнился бы. – Гвиневера отступила к очагу и распахнула плащ, впуская тепло под складки одежды. Под плащом на ней было черное платье и ни единого украшения – даже на пальцах ни колечка. – Мерлин, – мягко проговорила она, – возможно, испытал бы укол совести, убивая Гвидра, но не Нимуэ, нет. Она не видит разницы между этим и Иным миром; жив ребенок или мертв – ей все едино. Но важен им сын правителя, Дерфель. Во имя высшей цели отдавать приходится самое ценное, а в Думнонии ценен, уж верно, не какой-то там Мордредов ублюдок. Здесь правит Артур, а не Мордред. Нимуэ хотела смерти Гвидра. И Мерлин знал об этом – просто надеялся, что хватит и меньших смертей. Но Нимуэ все равно. Однажды, Дерфель, она вновь соберет Сокровища, и в тот день кровь Гвидра потечет в Котел.

– Пока жив Артур, этого не произойдет.

– И пока жива я! – свирепо объявила она и тут же, осознав свою беспомощность, пожала плечами. Гвиневера вернулась к окну и уронила с плеч бурый плащ. – Плохая из меня мать, – неожиданно посетовала она. Я не знал, что ответить, и благоразумно промолчал. Я никогда не был близок к Гвиневере; по правде сказать, она относилась ко мне со снисходительной, насмешливой приязнью – так обращаются с бестолковым, но послушным псом, – а вот теперь, потому, верно, что поделиться ей было больше не с кем, она открыла душу мне. – Мне, собственно, и не нравится быть матерью, – призналась она. – Вот эти женщины, – она указала на облаченных в белое Морганиных монахинь, что сновали через заснеженный двор от одного строения к другому, – все они поклоняются материнству, а сами сухи, что шелуха. Они оплакивают эту свою Марию и талдычат мне, что только матери, дескать, дано узнать истинную скорбь, да только кому оно надо-то? – исступленно выкрикнула она. – Пустая трата жизни! – Ее душили горечь и гнев. – Вот коровы – отличные матери, да и из овец кормилицы просто отменные, так велика ли заслуга в материнстве? Да любая дуреха станет матерью как нечего делать! Только на это они в большинстве своем и годятся! Материнство – это никакое не великое свершение, это неизбежность! – Я видел: невзирая на ярость, она того и гляди расплачется. – Однако ж ничего другого Артур от меня и не ждал! Молочная корова, вот кто я для него!

– Нет, госпожа, – возразил я.

Она обожгла меня негодующим взглядом; в глазах ее блестели слезы.

– Да ты никак знаешь об этом лучше меня, Дерфель?

– Он гордился тобой, госпожа, – неловко пробормотал я. – Он упивался твоей красотой.