Бернард Корнуэлл – Экскалибур (страница 30)
– Ты хотела, чтобы он стал королем, – напомнил я.
– А любовь-то тут при чем? – издевательски осведомилась она. – Я хотела, чтобы он стал королем, потому что он слаб, а женщина может править в этом мире только через бесхарактерного слабака, и не иначе. Вот Артур ни разу не был слаб – в отличие от Ланселота. – Гвиневера вдохнула поглубже. – Возможно, с приходом саксов Ланселот и впрямь станет здешним правителем, но кто бы ни стоял ныне за Ланселотом, это буду не я и вообще никакая не женщина, это будет Кердик, а я слыхала, в слабости Кердик не замечен. – Она выпрямилась, подошла ко мне, выхватила послание у меня из рук. Развернула, перечла в последний раз и швырнула свиток в огонь. Пергамент почернел, сморщился и наконец вспыхнул пламенем.
– Ступай, – проговорила она, глядя в пламя, – и скажи Артуру, что я расплакалась над его письмом. Он ведь это хочет услышать – ну так и скажи ему. Скажи ему, я плакала.
Я ушел. Следующие несколько дней принесли с собою оттепель, снег растаял, вновь полили дожди, и голые черные деревья стряхивали капли на землю, гниющую в сыром мареве. Близилось солнцестояние, хотя солнце так и не проглянуло. Мир умирал в темном, промозглом отчаянии. Я ждал возвращения Артура, да только он меня так и не позвал. Он отвез молодую жену в Дурноварию и отпраздновал солнцеворот там. Если его и занимало, что думает Гвиневера о его новом браке, меня он не спросил.
В Дун-Карике мы встретили зимнее солнцестояние богатым пиршеством – и каждый полагал про себя, что празднует в последний раз. Мы принесли свои дары солнцу середины зимы, зная: когда светило взойдет снова, не жизнь принесет оно земле, но смерть. Принесет саксонские копья, и секиры, и мечи. Мы молились, и пировали, и страшились, что обречены. А дождь все лил да лил.
Часть вторая
Минидд-Баддон
Глава 1
– Кто она? – допытывалась Игрейна, едва дочитав первый из пергаментов в свежей стопке. За последние месяцы королева немножко выучила саксонский язык и очень собою гордится, хотя на самом-то деле варварское то наречие и грубое, не в пример бриттскому.
– В смысле – кто? – эхом откликнулся я.
– Кто та женщина, что довела Британию до гибели? Нимуэ, да?
– Если ты дашь мне время дописать повесть, милая госпожа, все выяснится в свой черед.
– Вот так я и знала, что ответа не дождусь. Сама не понимаю, зачем спросила. – Игрейна устроилась на широком подоконнике, положив одну ладонь на округлившийся живот и наклонив голову, словно к чему-то прислушивалась. Спустя какое-то время лицо ее просияло озорной радостью. – Ребеночек толкается, – сообщила она, – хочешь пощупать?
Я передернулся.
– Нет.
– Почему «нет»?
– Младенцы никогда меня не занимали.
Королева состроила гримаску:
– Моего ты полюбишь, Дерфель.
– Да ну?
– Он будет таким красавчиком!
– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – полюбопытствовал я.
– Да потому, что девочки так не пихаются, вот почему. Гляди-ка! – Моя королева расправила синее платье на животе, натянула ткань потуже – и рассмеялась, видя, как задрожал и задергался гладкий купол. – Расскажи мне про Арганте, – попросила она, выпуская край платья.
– Миниатюрная, темноволосая, хрупкая, хорошенькая.
Игрейна наморщила нос: дескать, тоже мне, описание!
– Умная?
Я призадумался.
– Скорее хитрая; так что да, можно сказать, что и ума ей природа сколько-то отпустила. Только ум этот не подкреплялся ученостью.
Моя королева презрительно дернула плечом:
– А ученость так важна?
– Думается, да. Я вот всегда жалел, что так и не выучил латынь.
– Почему? – заинтересовалась Игрейна.
– Да потому, что на языке этом записано столько познаний человеческих, госпожа, а польза учености, помимо всего прочего, еще и в том, что она открывает нам доступ к опыту, и страхам, и мечтам, и свершениям других людей. Если у тебя неприятности, очень полезно обнаружить, что кто-то уже переживал нечто подобное. Начинаешь лучше понимать, что происходит.
– Например? – не отступалась Игрейна.
Я пожал плечами:
– Помнится, однажды Гвиневера сказала мне кое-что – на латыни, так что фразы я не понял, но она перевела, и слова эти в точности объяснили мне, в чем дело с Артуром. Я их по сей день не забыл.
– Ну же? Чего ты замолчал?
–
– И что это значит?
– «Ненавижу и люблю; больно». Это один поэт написал; я забыл кто, но Гвиневера читала все стихотворение, от начала до конца; однажды мы разговорились с нею об Артуре, и она процитировала эту строчку. Гвиневера, видишь ли, знала Артура как свои пять пальцев.
– А Арганте – она Артура понимала?
– О нет.
– А читать умела?
– Не поручусь. Не помню. Скорее всего, нет.
– А какая она была? Опиши!
– Кожа совсем бледная, – вспоминал я, – потому что на солнце она старалась не выходить. Вот ночь Арганте любила. Волосы – иссиня-черные и блестящие, что вороново крыло.
– И ты говоришь, она была миниатюрной и худенькой? – уточнила Игрейна.
– Совсем худышка, а росту – от горшка два вершка, – отозвался я, – а запомнилось мне главным образом то, что улыбалась она редко. Всегда начеку, все отслеживает, ничего не упустит, и по лицу видно – все просчитывает. Эту расчетливость люди принимали за ум, да только ошибались: ум тут ни при чем. Просто она была младшей из семи-восьми дочерей и вечно тряслась, как бы ее не обошли. Думала только о том, чтобы свой кусок урвать, и все время обижалась, что ей чего-то недодали.
– Просто ходячий ужас какой-то! – поморщилась Игрейна.
– Да – жадная, озлобленная, совсем еще девчонка, – кивнул я, – но при этом еще и красавица. Была в ней какая-то трогательная хрупкость. – Я помолчал и вздохнул. – Бедняга Артур. Плохо он выбирал себе женщин. Если не считать Эйлеанн, конечно; ну да ее-то Артур не сам выбирал. Она ему рабыней досталась.
– А что сталось с Эйлеанн?
– Она умерла – во время саксонской войны.
– Ее убили? – поежилась Игрейна.
– Умерла от морового поветрия, – уточнил я. – Самой что ни на есть обычной смертью.
Христос.
До чего ж странно смотрится это имя на пергаменте! Ну да оставлю его, где есть. Пока мы с Игрейной толковали об Эйлеанн, вошел епископ Сэнсам. Читать наш святой не умеет, а поскольку он не на шутку рассердился бы, прознав, что я пишу повесть об Артуре, мы с Игрейной притворяемся, будто я перевожу Евангелие на язык саксов. То есть читать Сэнсам и впрямь не умеет, но зато способен опознать слово-другое, и Христос – одно из них. Потому-то я его и написал. А Сэнсам увидел – и подозрительно хрюкнул. Он здорово постарел – на вид так развалина развалиной. Волосы почти все вылезли, вот только два седых пучка топорщатся, ни дать ни взять ушки Лугтигерна, мышиного короля. Мочиться ему больно, но к ведуньям он за исцелением ни за что не пойдет: говорит, будто все они язычницы. Святой утверждает, что его уврачует сам Господь, хотя порою, да простит меня Бог, я молюсь, чтобы святой наконец-то помер, ведь тогда наш маленький монастырь получит нового епископа.
– В добром ли здравии госпожа моя? – спросил он Игрейну, покосившись на пергамент.
– В добром, епископ; благодарствую.
Сэнсам прошелся из угла в угол, высматривая, что где не так, хотя что он рассчитывал найти, не знаю. Обставлена келья совсем скудно: кровать, стол для письма, табуретка, очаг – вот и все. Епископ преохотно бы отчитал меня за огонь в очаге, да только день сегодня выдался погожий, и я приберег впрок то небольшое количество дров, что святой мне уделяет. Он смахнул пылинку, придираться в кои-то веки не стал и вновь воззрился на Игрейну:
– Твой срок уж близок, госпожа?
– Говорят, осталось меньше двух лун, епископ, – отозвалась Игрейна, осеняя себя крестом – прямо по синему платью.
– Тебе, конечно же, ведомо, что наши молитвы за твою милость эхом отзовутся в небесах, – заметил Сэнсам неискренне.
– Помолись еще и о том, чтобы саксы не нагрянули, – попросила Игрейна.
– А они уже на подходе? – встрепенулся Сэнсам.
– Супруг мой слыхал, они готовятся атаковать Ратэ.
– Ратэ далеко, – отмахнулся епископ.