Бернард Корнуэлл – Азенкур (страница 61)
– Я хотел сказать – давай я убью тебя, а ты меня, пока нас не начнут пытать, да только это несбыточно, да? Ну, если я тебя убью, ты ведь не сможешь меня прикончить, ты же будешь труп… – Скарлет, вначале серьезный, под конец не сдержался и захохотал, и через миг вместе с ним хохотали остальные, хотя никто толком не знал почему.
«Смех покойников, – подумал Хук. – Хотя лучше уж покойникам хохотать, чем лить слезы».
Лучники пустили по кругу вино, которое так никого и не согрело. Чуть погодя забрезжил серый, как кольчуга, рассвет. Отойдя по нужде в восточную полосу леса, Хук увидел позади стволов деревушку. Ночевавшие в сараях и амбарах французы уже седлали коней и выдвигались ближе к главному лагерю. В дальней части плато, где пестрели вымокшие вражеские знамена, уже строилось войско.
Англичане занимались тем же. Девятьсот латников и пять тысяч стрелков вышли с рассветом на поле Азенкура, распаханное глубокими бороздами под зимнюю пшеницу, – поле, где уже стояли тридцать тысяч французов.
Готовые к сражению в День святого Криспина.
Часть четвертая
День святого Криспина
Глава одиннадцатая
Рассвет выдался холодным и серым. Редкие брызги еще срывались с неба, но Хук видел, что ночной ливень уже не вернется. Мелкие клочья тумана жались к мокрым деревьям и заполненным водой бороздам на пашне.
Английские барабанщики выбивали бойкий ритм, время от времени вступали трубы. Музыканты теснились позади центрального строя, где рядом с королевским штандартом – самым большим во всем войске – реяли на высоких древках крест святого Георгия, знамя Эдуарда Исповедника и флаг Святой Троицы. Над передовым отрядом и арьергардом, выстроенными по краям, развевались знамена их командующих, над латниками Генриха – еще полсотни флагов, однако они не шли ни в какое сравнение с плотными рядами полотняных и шелковых знамен, выставленных французами.
– Сколько там флагов? Можешь посчитать? – спросил Томас Эвелголд, надеясь определить численность вражеского войска. – Если под каждым знаменем два десятка солдат…
Под чьими-то флагами стояло меньше двадцати воинов, под другими – намного больше, однако Эвелголд надеялся, что такой подсчет даст в среднем верную картину. Флаги, правда, были настолько многочисленны и торчали так тесно, что даже Хук с его острым зрением не мог вычленить хоть один из нескончаемой общей массы.
– Выродков тысячи и тысячи, а еще арбалетчики, чтоб им пусто было… – тоскливо протянул Эвелголд, глядя на французский строй: арбалетчики стояли по флангам, за спиной латников.
– Ждите! – прокричал стрелкам седой рыцарь на забрызганном грязью мерине – один из многих, кто подъезжал к строю передать приказ или поделиться советом. – Ждите! Стрелять только по моему сигналу! – Латник воздел в руке толстый жезл, обернутый зеленой тканью и увенчанный золотым навершием. – Пока не брошу жезл – не стрелять! Следите за жезлом!
– Кто это? – спросил Хук у Эвелголда.
– Сэр Томас Эрпингем.
– А кто он?
– Латник, который бросит жезл.
– Жезл я подкину высоко! – крикнул сэр Томас. – Вот так!
С силой брошенный жезл взлетел в пропитанный дождем воздух и перевернулся в вышине. Рыцарь, потянувшись было его поймать, промахнулся. Хук так и не решил, считать ли это дурной приметой.
– Подними, Хоррокс, – велел Эвелголд. – Да гляди веселей!
Хоррокс кинулся бегом, но заполненные водой борозды и раскисшие гряды между ними не давали двигаться, ноги вязли по щиколотку. Добравшись наконец до зеленого жезла, стрелок отдал его седовласому рыцарю, тот поблагодарил и двинулся дальше вдоль строя лучников, повторяя для остальных тот же приказ.
– Лемех, должно быть, пустили глубоко, – заметил Эвелголд.
– Под озимую пшеницу, – отозвался Хук.
– А она-то при чем?
– Под озимую распахивают глубже.
– Вот уж пахать никогда не приходилось, – покачал головой Эвелголд: до получения должности винтенара он был кожевником.
– Осенью пашут глубоко, весной мелко, – объяснил Хук.
– Да уж, этим выродкам не придется рыть нам могилы, – невесело буркнул Эвелголд. – Клади в борозды да закапывай…
– Небо проясняется, – заметил Ник.
На западе, где едва выступали над лесом невысокие стены крепости Азенкур, свет делался ярче.
– Ну хоть тетива не промокнет. Значит, убьем сколько-то выродков прежде, чем они нас прирежут.
Враг превосходил англичан числом не только знамен, но и музыкантов. Английские трубачи время от времени выдували короткие бравые сигналы, а затем умолкали, давая место барабанщикам, выстукивавшим все тот же резкий настойчивый ритм. Французские же трубы не стихали ни на миг, их пронзительные вопли, то опадающие, то визгливо взлетающие, звенели в холодном воздухе и навязчиво лезли в уши. Основное войско французов было пешим, как и английское, хотя на обоих вражеских флангах выделялись отряды конных рыцарей с выставленными в небо копьями. Чтобы согреть коней, крытых длинными попонами с вышитыми гербами, всадники то и дело прогуливали их перед строем.
– Скоро нападут, не задержатся, – кивнул в их сторону Том Скарлет.
– Может, да, – отозвался Хук, – а может, и нет.
Он разрывался между желанием ввязаться наконец в бой, который прекратит затянувшуюся пытку, и мечтой благополучно оказаться дома, в Англии, в теплой постели.
– Не натягивать тетиву, пока не начнется битва! – Эвелголд повторил предупреждение уже в пятый или шестой раз, но никто из лучников сэра Джона даже не повернул головы. Все лишь поеживались от холода и не сводили глаз с французов. – Черт! – прошипел вдруг сентенар.
– Что? – очнулся Хук.
– Наступил в дерьмо.
– Говорят, это к удаче.
– Тогда поплясать в нем, что ли…
Там и тут священники служили мессу, и лучники один за другим подходили исповедать грехи и принять причастие. Король на виду у всех преклонил колено перед кем-то из своих капелланов, стоящих напротив центрального строя.
Еще раньше, на рассвете, Генрих объезжал войско на своем белом жеребце – выстраивал людей на позиции и кое-где проверял, надежно ли вбиты в землю колья. Золоченая королевская корона, надетая поверх шлема, в тусклом свете сумрачного утра казалась неестественно яркой.
– Бог на нашей стороне, друзья! – крикнул он тогда стрелкам. Увидев, что те почтительно преклоняют колени, он дал знак подняться. – Бог за нас! Верьте!
– Может, Бог умножит английское войско? – раздался голос какого-то смельчака из лучников.
– Зачем? – весело спросил король. – Нам хватит и Божьего покровительства! У нас достанет воинов исполнить Божью волю!
Теперь, вернувшись выслушать мессу и принять причастие, Хук отчаянно желал, чтобы король оказался прав.
Ник опустился на колени перед отцом Кристофером, поверх рясы облаченным в успевшую заляпаться ризу, расшитую белыми голубями, зелеными крестами и корнуолловскими червлеными львами.
– Я согрешил, святой отец. – И Хук признался в том, о чем никогда прежде не говорил на исповеди: в том, что убил Роберта Перрила и намерен убить Томаса Перрила и сэра Мартина. Слова давались с трудом, но Ника подстегивала мысль – почти уверенность, – что нынешнего дня ему не пережить.
Руки священника, наложенные на голову Хука, дрогнули.
– Почему ты совершил убийство?
– Перрилы убили моего деда, моего отца и брата.
– А теперь одного из них убил ты сам, – сурово проговорил отец Кристофер. – Ник, это надо прекратить.
– Я их ненавижу, святой отец.
– Тебе предстоит битва. Поэтому ступай отыщи своих врагов, попроси у них прощения и примирись. – Хук не ответил, и священник продолжил: – Другие сегодня так и делают – идут примиряться с врагами. Ступай и ты.
– Я обещал, что не убью его во время сражения.
– Этого мало, Ник. Неужели ты хочешь предстать пред судом Божьим с ненавистью в сердце?
– Я не могу с ними примириться. Они убили Майкла.
– Христос прощал Своих врагов, мы должны следовать Его примеру.
– Я не Христос, святой отец. Я Ник Хук.
– И Господь тебя любит, – вздохнул отец Кристофер и осенил крестом голову Ника. – Тебе нельзя убивать этих двоих. Таково Божье повеление. Понятно? На битву можно идти, только истребив ненависть в сердце. Тогда Господь будет к тебе милостив. Обещай мне не замышлять убийств, Ник.
Решение далось не без внутренней борьбы. Помолчав, Хук отрывисто кивнул.
– Я не стану их убивать, святой отец, – нехотя проговорил он.
– Ни сегодня, ни завтра, никогда. Обещаешь?
Вновь повисла пауза. Хук вспомнил долгие годы вражды и въевшуюся в разум ненависть, вспомнил свое отвращение к сэру Мартину и Тому Перрилу… Потом подумал о сегодняшней битве – и понял, что, не дав клятвы, требуемой отцом Кристофером, он никогда не попадет в рай. Он коротко кивнул:
– Обещаю.