Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 80)

– Кого?

Лерой вздохнул; он, против обыкновения, разговорился.

– Никогда не слышали о Поле Ревире?

– Нет.

– Счастливец вы, Шарп. Он назвал моего отца предателем, а наша семья назвала предателем Ривера, и, похоже, мы проиграли спор. Суть в том, дорогой Шарп, что он был провозвестником, гонцом, а наш добрый полковник прислал такого гонца в лице нового майора.

Шарп взглянул на Лероя; выражение американца не изменилось.

– Мне очень жаль, Лерой. Очень.

Лерой пожал плечами. Как старший капитан в батальоне, он сам метил на место майора.

– В этой армии ни на что нельзя рассчитывать. Его зовут Коллет, Джек Коллет, еще одно честное имя и еще один охотник на лис.

– Очень жаль.

Лерой снова заходил:

– Это не все.

– Что еще?

Лерой указал сигарой на двор дома, где размещались офицеры.

Шарп заглянул в арку и второй раз за это утро испытал неприятное потрясение. Рядом с грудой багажа, которую разбирал слуга, стоял человек лет двадцати пяти. Шарп видел его впервые, но сразу узнал мундир Южного Эссекского полка, со всеми знаками отличия, вплоть до серебряной нашивки за захваченного Шарпом «орла». Но это был мундир, который мог носить лишь один человек. При нем были подвешенная на цепочках кривая сабля и серебряный свисток в кожаном футляре на перевязи, вместо капитанских эполет на плечах – крылышки. Шарп смотрел на офицера, одетого капитаном роты легкой пехоты Южного Эссекского полка.

Лерой рассмеялся:

– Присоединяйтесь к обойденным в звании.

Ни у кого, кроме Лероя, не хватило духу сказать! Эти ублюдки прислали через голову Шарпа нового человека, а ему и словом не обмолвились! Шарпа душила тоска, ярость и беспомощность перед лицом неповоротливой военной машины. Просто в голове не укладывается! Хейксвилл, Тереза уезжает, а теперь еще и это!

В арке появился майор Форрест, увидел Шарпа, подошел.

– Шарп?

– Сэр.

– Не торопитесь с выводами. – Голос у майора был расстроенный.

– С выводами, сэр?

– Касательно капитана Раймера. – Форрест кивнул на нового капитана, который в этот самый момент обернулся и заметил Шарпа.

Молодой офицер отвесил легкий вежливый поклон, Шарп вынужден был ответить тем же. Он снова взглянул на Форреста:

– Что случилось?

Форрест пожал плечами:

– Он купил патент Леннокса.

Леннокса? Предшественник Шарпа умер два с половиной года назад.

– Но это было…

– Знаю, Шарп. Его завещание рассматривалось в суде. Патент поступил на торги совсем недавно.

– Я даже не знал, что он продается!

Впрочем, какая разница, ему все равно не заплатить полторы тысячи фунтов.

Лерой прикурил новую сигару от окурка.

– Сомневаюсь, чтобы хоть кто-нибудь знал. Верно, майор?

Форрест с несчастным видом кивнул. На открытых торгах за патент пришлось бы заплатить настоящую цену. Гораздо вероятнее, что у капитана Раймера отыскался дружок-стряпчий, который за солидную мзду продал ему патент по дешевке. Майор развел руками:

– Мне очень жаль, Шарп.

– И что теперь? – сурово осведомился Шарп.

– Ничего. – Форрест старался говорить бодро. – Майор Коллет, которого вы, Шарп, еще не видели, со мной согласен. Это недоразумение. Так что до прибытия полковника Уиндема ротой командуете вы.

– А он прибывает сегодня.

Форрест кивнул:

– Все устроится, Шарп. Вот увидите.

Во двор с седлом в руках вышла Тереза, но Шарпа не заметила. Он отвернулся и стал смотреть на розовые в свете зари крыши Элваша. Северный ветер нагнал облаков, поперек равнины пролегла тень и накрыла Испанию, накрыла далекую черную крепость Бадахос.

Шарп выругался грязно и длинно, словно скверное слово может отразить удары судьбы. Он понимал: это домысел, и к тому же глупый, но ему чудилось, будто крепость, преградившая восточную дорогу, ее высящиеся над Гвадианой стены – средоточие всякого зла, и любой, кто к ней приблизится, обречен пагубному року. Хейксвилл, Раймер, Тереза уезжает, все меняется – интересно, что еще пойдет наперекосяк, прежде чем они поразят зло в Бадахосе?

Глава 9

В Обадайе Хейксвилле все было безобразно и омерзительно до такой степени, что аж дух захватывало. Тело огромное, однако всякий, кто ошибочно считал большой живот признаком слабости, изумлялся мощным рукам и ногам. Сержант был нескладен, за исключением тех случаев, когда выполнял уставные движения, но даже в его походке читался намек: в любую минуту этот человек может обернуться огрызающимся зверем, полудиким-полубезумным. Желтая кожа досталась ему в память о лихорадке на Андаманских островах. Волосы на покрытой шрамами голове росли редко; когда-то желтые, они уже начали седеть и жидкими тусклыми прядями падали на вытянутую, искривленную, чудовищно изуродованную шею.

Давным-давно, еще до повешения, Обадайя понял, что никогда не будет внушать приязнь, и решил сделать так, чтобы его боялись. У Хейксвилла было одно преимущество: он ничего не страшился. Когда другие жаловались на голод или холод, усталость или болезнь, сержант только гоготал – он знал, что это преходяще. Ему было плевать, ранят ли его в бою: раны затянутся, ушибы пройдут, он не умрет. Он знал это с той минуты, как повис в петле: он не умрет, так наколдовала его мать, и потому гордился чудовищным шрамом, символом своей неуязвимости, и знал, что шрам этот пугает других.

Офицеры не ссорились с Обадайей Хейксвиллом. Они боялись злить его и поэтому заискивали перед ним, зная, что в ответ он будет исполнять каждую закорючку устава и поддерживать их власть над солдатами. В этих рамках сержант был волен мстить миру, который сделал его уродливым, нищим, никому не нужным, – миру, который чуть его не убил, а теперь нешуточно боится.

Хейксвилл ненавидел Шарпа. Для сержанта офицеры были людьми, рожденными, как Моррис, занимать высокие посты, раздавать награды и привилегии. Но Шарп – выскочка, он вылез из той же грязи, что и сам Хейксвилл; сержант однажды пытался его сломить и не сумел. Второй раз Шарпу не уйти. Теперь, сидя в конюшне позади офицерского дома, ногтями отрывая от кости копченое мясо и отправляя в жадный рот, Хейксвилл тешился воспоминанием о недавней встрече. Он заметил растерянность офицера и счел ее маленькой победой, которую надо в будущем закрепить и приумножить. Есть здесь и сержант-ирландец, которым стоит заняться.

Хейксвилл набивал рот мясом, расчесывал блошиные укусы под мышкой и гоготал. Страх полезен, согласие – нет. Хейксвилл облегчал себе жизнь, деля роты на враждующие лагеря, на своих сторонников и противников. Неугодных он заставлял откупаться деньгами или услугами, которые делали сержантскую жизнь сносной. Хейксвилл сразу смекнул, что Патрик Харпер так просто этого не допустит. Ха-ха! Не для того Обадайя вернулся в действующую армию, в роту, где можно поживиться богатой военной добычей, чтобы эти двое ему помешали.

Хейксвилл порылся в патронной сумке и вытащил горсть монет. Немного, всего несколько шиллингов, но их он ухитрился стащить в неразберихе прибытия в Элваш. В конюшню он зашел пересчитать добытое и спрятать поглубже в ранец. Услуги предпочтительнее денег. Скоро он узнает, кто из солдат женат и у кого жены миловиднее. За этих-то счастливчиков он и примется, так что им небо с овчинку покажется и они рады будут откупиться чем угодно. Обычная плата – жена. Хейксвилл знал по опыту, что двое или трое сломаются, приведут зареванных баб в какое-нибудь устланное соломой стойло вроде этого, а с теми уж он сладит. Иные женщины приходят пьяные, это ему не помеха. Одна пыталась заколоть его штыком, Хейксвилл убил ее, а убийство свалил на мужа – он рассмеялся, вспомнив, как вешали того солдата. Потребуется время, чтобы освоиться в новом батальоне, окопаться в нем, как зверь в норе, но он это сделает. А пока, в точности как зверь, устраивающийся на зимовку, он выковыряет камни, чтобы не кололи его желтый бок, – камни вроде Шарпа и Харпера.

В конюшне никого не было. За спиной в деннике переступала копытами лошадь, свет проникал между толстыми гнутыми черепицами, и сержант радовался, что выдалось время побыть одному и пораскинуть мозгами. Начать стоит с воровства. Выбрать жертву, украсть что-нибудь из обмундирования, доложить о пропаже и надеяться, что новый полковник – сторонник телесных наказаний. Поразительно, на что только не пойдет мужчина, чтобы избежать порки, и чего только не отдаст женщина, чтобы спасти мужа от плетей! Все так просто! Хейксвилл снова гоготнул. Две-три экзекуции, и рота будет ходить перед ним на цыпочках! По батальону уже пронесся слух, что Шарп лишился роты. Отлично; это устраняет препятствие, и Хейксвилл рассудил, что Прайс ему не помеха. Новый прапорщик, Мэтьюз, еще сопляк, единственная загвоздка – в Патрике Харпере. Все так просто!

Дверь в конюшню открылась, Хейксвилл замер. Он предпочитал оставаться невидимым, подглядывать из укрытия. Вошел, судя по шагам, один человек и двинулся к ряду денников за спиной у Хейксвилла. Массивная деревянная дверь захлопнулась. Вошедший не видел Хейксвилла, и сержант двинулся, медленно-медленно, рассчитывая движения так, чтобы шорох соломы можно было отнести на счет сквозняка. Тут, на его удачу, лошадь шумно пустила струю, и за плеском не было слышно, как он опустился на колени возле перегородки. Хейксвилл заглянул в щель между досками.

Он едва не крякнул от удовольствия. Девушка, да такая красавица, о которой можно только мечтать, зная, что она не про тебя. К тому же, судя по платью, смуглой коже и темным волосам, местная уроженка, а местные девушки – всегда легкая добыча. Хейксвилл подобрался. Он хотел эту девушку. Он позабыл все: Шарпа, Харпера, свои планы; он трясся от вожделения и медленно вытаскивал из чехла штык.