Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 79)

– Велите им стать вольно, сержант. Людей надо покормить и найти им место для сна.

– Есть, сэр.

Шарп снова повернулся к Хейксвиллу:

– Вы поступаете в эту роту?

– Так точно, сэр! – отчеканил Хейксвилл, и Шарп вспомнил, как пунктуален тот во всем, что касается воинского этикета.

Каждое движение, каждый ответ был доведен до совершенства, однако во всем угадывался презрительный вызов. Его невозможно вычленить, но он как-то связан с выражением этих детских глаз, словно под обличьем безупречного служаки таится мерзкий уродец, который выжидает и посмеивается оттого, что так ловко провел армию.

Лицо Хейксвилла скривилось в судорожной усмешке.

– Удивлены, сэр?

Шарпу хотелось убить его на месте, лишь бы не видеть этих наглых глаз, этого подергивания, этой ухмылки, не слышать скрипа зубов и гогочущего смешка. Многие пытались убить Хейксвилла. Шрам, эти страшные розовые складки на шее, появился, когда сержанту было двенадцать лет. Его приговорили к повешению за кражу барашка. Барашка Хейксвилл не крал. На самом деле он заставил дочку викария раздеться, держа возле ее шеи шевелящую языком гадюку. Девочка кое-как разделась, и когда Хейксвилл на нее набросился, завизжала. Викарий успел спасти дочь и решил, что проще и надежнее обвинить насильника в краже. Суд вынес приговор. Никто не пожалел Обадайю Хейксвилла, за исключением разве что мамаши, которую викарий, будь это в его власти, охотно удавил бы вместе с сынком.

Однако тот не подох. Его повесили, а он остался жить с растянутой тощей шеей и красным шрамом – отметиной от петли. Завербовался в армию и нашел здесь жизнь по своему вкусу.

Сержант потер шрам под левым ухом:

– Теперь порядок, раз я прибыл.

О Хейксвилле, которого и виселица не взяла, говорили, будто его невозможно убить, и со временем слава эта только укреплялась. Шарп сам видел, как две шеренги солдат выкосила картечь, а Хейксвилл, стоявший в первом ряду, остался целехонек.

Лицо сержанта дернулось, пряча смех, вызванный невысказанной враждебностью Шарпа. Потом судорога прошла.

– Рад оказаться здесь, сэр. Горжусь вами, горжусь. Вы мой лучший рекрут. – Он произнес это громко, чтобы весь двор слышал об их общем прошлом; в словах был и вызов, такой же невысказанный, как их взаимная ненависть, и вызов этот означал: «Я не покорюсь так просто человеку, которого некогда муштровал и тиранил».

– Как поживает капитан Моррис, Хейксвилл?

Сержант ухмыльнулся и гоготнул в лицо Шарпу, обдав его зловонным дыханием:

– Так вы его помните, сэр? Слышал, сэр, он теперь майор. В Дублине. Учтите, сэр, вы были дерзким мальчишкой, уж простите старого солдата за такие слова.

Двор замолк. Все слушали разговор, угадывая скрытую в нем враждебность.

Шарп заговорил тише, чтобы слышал один Хейксвилл:

– Если тронете хоть кого-нибудь в этой роте, сержант, пришибу на месте.

Хейксвилл улыбнулся, открыл рот, чтобы ответить, но Шарп не дал ему времени.

– Смир-но!

Хейксвилл вытянулся во фрунт, лицо его побагровело от ярости.

– Кру-гом!

Хейксвилл повернулся лицом к стене, а Шарп пошел прочь. Тысяча чертей! Это из-за Хейксвилла и капитана Морриса у него исполосована спина; и в те далекие времена Шарп поклялся, что им это отольется полной мерой. Хейксвилл избил одного рядового в кровь, до потери сознания; в сознание бедняга со временем вернулся, в рассудок – нет, и Шарп был тому свидетелем. Он пытался остановить расправу; в отместку Хейксвилл с Моррисом свалили вину на него. Шарпа привязали к треноге и выпороли.

Теперь, после стольких лет оказавшись лицом к лицу с врагом, он внезапно почувствовал себя беспомощным. У Хейксвилла был вид человека, которому плевать на все, потому что убить его невозможно. Сержант нес в себе гнойник ненависти к остальному человечеству и под маской образцового вояки сеял страх и злобу везде, где служил. Он не изменился, разве что чуть постарел. Тот же огромный живот, несколько новых морщин на лице, еще зуба-другого недостает, но кожа – такая же желтая, взгляд – такой же безумный, и Шарп с отвращением вспомнил, как Хейксвилл когда-то сказал, что они схожи. Оба беглецы, без семьи, и для обоих, сказал сержант, единственный способ уцелеть – бить сильно и бить первым.

Шарп взглянул на рекрутов. Они, разумеется, устали и робеют в новом окружении, им и невдомек, что капитан разделяет их растерянность. Хейксвилл, именно Хейксвилл – в его роте? Потом он вспомнил, что и роту могут отобрать, и мысли Шарпа приобрели такое бесполезное и мрачное направление, что он поспешил отогнать их прочь.

– Сержант Харпер!

– Сэр!

– Что у нас сегодня?

– Футбол, сэр. Гренадерская рота играет с португальцами. Ожидаются тяжелые потери.

Шарп понял, что Харпер хочет ободрить новобранцев, и через силу улыбнулся:

– Значит, сегодняшний день, ваш первый, будет легким. Отдыхайте. Завтра начнется работа.

Завтра с ним не будет Терезы, завтра они еще на день приблизятся к Бадахосу, и завтра он, возможно, станет лейтенантом.

Шарп понял, что рекруты, часть которых он сам и набирал, ждут продолжения. Выдавил еще одну улыбку:

– Добро пожаловать в Южный Эссекский полк. Рад вас видеть. Это хорошая рота, и я уверен, такой останется.

Слова, даже на его слух, прозвучали на редкость убого, словно Шарп сам знал, что говорит неправду. Он кивнул Харперу:

– Продолжайте, сержант.

Ирландец искоса глянул на Хейксвилла, который по-прежнему стоял лицом к стене, но Шарп сделал вид, будто не замечает этого взгляда. Пусть еще постоит, гад! Потом пожалел о своей суровости.

– Сержант Хейксвилл!

– Сэр!

– Вольно!

Шарп вышел на улицу. Ему хотелось побыть одному, но у ворот, прислонясь к ним, стоял Лерой. Американец шутливо заломил бровь:

– И что, вот так герой Талаверы приветствует новобранцев? Никаких призывов к славе? Никаких труб?

– Пусть радуются, что хоть это услышали.

Лерой затянулся сигарой и подошел чуть ближе.

– Полагаю, ваше плохое настроение вызвано предстоящим отъездом дамы?

Шарп пожал плечами:

– Наверное.

– Тогда сообщить ли другую новость? – Лерой замолк.

– Умер Наполеон?

– Увы, нет. Сегодня прибывает наш полковник. Вы не удивлены?

Шарп подождал, пока священник на тощем муле проедет мимо.

– А чему тут удивляться?

– Да ничему, – улыбнулся Лерой. – Просто обычно спрашивают «кто, зачем, что за человек, откуда вы знаете?». Тогда я вам отвечу, и это называется беседой.

Лерой разогнал тоску Шарпа.

– Так скажите мне.

Стройный немногословный американец удивился:

– Я думал, вы не спросите. Его зовут Брайан Уиндем. Мне никогда не нравилось имя Брайан, оно из тех, которые женщина дает сыну в надежде, что он вырастет честным. – Американец стряхнул пепел на дорогу. – Зачем? Думаю, здесь ответ ясен. Что за человек? Великий охотник на лис. Вы охотитесь, Шарп?

– Отлично знаете, что нет.

– Значит, ваше будущее, как и мое, безрадостно. А откуда я знаю?

Он замолчал.

– Откуда вы знаете?

– Наш добрый полковник, честный Брайан Уиндем, послал перед собой провозвестника, Иоанна Предтечу, или уж по меньшей мере Пола Ревира.