Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 62)

На маленькой треугольной плазе, куда выходили эти переулки, к Шарпу присоединился Донахью, лицо и мундир которого были забрызганы кровью. На навозной куче лежал мертвый француз, другой забаррикадировал собой дверь. Убитые здесь были повсюду: одних спихнули в сточные канавы, других сложили в домах, третьи грудились у стен. По ним можно было проследить ход сражения: на погибших в первый день застрельщиках лежали французы, дальше шли хайлендцы, потом французские гренадеры в высоких медвежьих шапках, на них снова красномундирники и, наконец, верхним слоем, – солдаты Лу в серых мундирах. Над всеми висело густое, как туман, зловоние тлена. Колеи в грунтовой дороге, там, где они не были завалены трупами, темнели кровью. Улицы пресытились смертью, они задыхались от людей, навязывающих им все то же угощение.

Хэгмен и Купер перепрыгнули с разбитой крыши на другую.

– Слева, сэр! – прокричал Купер сверху, указывая в переулок, ломаной линией уходивший вниз от треугольной площади.

Французы отошли достаточно далеко, что дало людям Шарпа время перезарядить оружие и обмотать грязными тряпками порезанные штыками руки. Некоторые успели хлебнуть рома. Другие были просто пьяны, но Шарп ничего не имел против – только драться будут лучше.

– Идут, сэр! – предупредил Купер.

– Примкнуть штыки! – скомандовал Шарп. – И за мной! Вперед!

Последнее слово он произнес, уже направляясь в переулок. Тот был узкий, едва ли в шесть футов шириной; палашом в такой тесноте не помашешь. Первого поворота, сделав несколько шагов, Шарп достиг одновременно с наступающими французами. Он почувствовал, как штык прошивает китель, услышал, как рвется ткань, и ударил стальным эфесом в усатую физиономию.

Гренадер рыкнул сквозь окровавленные губы и попытался пнуть Шарпа в пах. Шарп рубанул палашом сверху, но черный жирный мех кивера смягчил удар, а стрелка обдало зловонием гнилых зубов. Гренадер выпустил из рук мушкет и попытался задушить противника, а тот схватился за верх клинка левой рукой, крепко сжал рукоять правой и вонзил острие французу в горло. Клоня голову гренадера назад, он увидел белки его глаз, однако тот не разжимал пальцы, продолжал душить. Шарп резанул вправо, и мир сделался красным – лезвие рассекло артерию.

Он перебрался через дергающееся тело. Одуревшие от рома гвардейцы кололи штыками, били прикладами, пинали врага, который не мог сравниться с ними в свирепости. Гвардеец Рурк, сломав мушкет, схватил обгоревшую балку, чтобы таранить ею французов.

Противник попятился. Офицер из бригады Лу попытался сплотить солдат, но Хэгмен снял его выстрелом с крыши, и медленное отступление переросло в стремительное бегство. Один француз имел глупость выстрелить из окна по гвардейцам. Ирландцы штурмом взяли дом и убили всех, кто нашел там убежище.

– Боже, храни Ирландию… – Харпер, отдуваясь, прислонился к стене возле Шарпа. – Ну и тяжелая работенка! Господи, сэр, вы видели себя? В крови с головы до ног.

– Она не моя, Пэт. – Шарп стер кровь с глаз.

Он достиг перекрестка. Посреди улицы, которая шла к центру деревни, лежал мертвый французский офицер, в открытом рту ползали мухи. Кто-то уже разрезал его карманы, вспорол швы мундира и выбросил самодельные шахматы: кусок холста вместо доски, вырезанные из дерева фигуры и пешки из мушкетных пуль. Присев на корточки на углу, Шарп вдохнул трупный запах и попытался сориентироваться в хаосе шума и дыма. Чутье подсказывало, что он находится в тылу противника, и если проведет атаку вправо, то сможет отрезать серую пехоту Лу и гренадер в медвежьих шапках, которые успели смешаться. Если противник решит, что ему грозит окружение, он, скорее всего, отступит, и это может повлечь за собой отход всех французских сил. Это может привести британцев к победе.

Харпер выглянул за угол дома:

– Их там тысячи, этих ублюдков.

Он нес эспонтон, который забрал у мертвого сержанта коннахтских рейнджеров. Отломав четыре фута древка, он получил грозное оружие, удобное для боя в тесноте.

– Ничего эти шахматы не стоят, – мрачно проговорил Харпер, глянув на мертвого офицера. – Помните того сержанта в Буссаку, что нашел серебряные шахматы? – Он поднял эспонтон. – Господи, пожалуйста, пошли мне богатого мертвого офицера!

– За мой счет никто не разбогатеет, – хмыкнул Шарп и тоже высунулся из-за угла, чтобы увидеть поперек улицы баррикаду из мертвых гренадер и стоящих за ней французских пехотинцев. – Кто уже зарядил? – спросил он присевших рядом людей.

Поднялось полдюжины рук.

– Выходим. Ждете моего приказа, становитесь на колено, стреляете, заряжаете. Делать все быстро. Пэт! Приводишь остальных, строишь в пяти шагах за нами.

В отряде Шарпа были и стрелки, и коннахтские рейнджеры, и хайлендцы, и гвардейцы, и касадоры.

– Готовы, парни? – На испачканном чужой кровью лице блеснула ухмылка. – Ну, вперед!

Последнее слово он выкрикнул, уже выступая из-за угла.

Французы за баррикадой, увидев Шарпа, дали залп в упор, однако, напуганные дикими воплями неприятеля, поторопились и взяли слишком высоко.

– Стой! На колено! – Шарп возвышался над солдатами, изготовившимися к стрельбе с колена. – Цельсь!

Харпер уже выводил из переулка второй отряд.

– Огонь! – крикнул Шарп.

Грянул залп, и миг спустя люди Шарпа, вырвавшись из дыма, полезли через теплый вал из окровавленных мертвецов.

Французы в спешке перезаряжали мушкеты, но примкнутые штыки мешали работать шомполами, и первая волна атакующих накрыла их раньше. Пошла резня.

Рука устала держать палаш, голос сел от крика, глаза слезились от порохового дыма, пота и крови, но отдыха не предвиделось. Шарп колол, проворачивал клинок, высвобождал и снова колол. Какой-то француз навел на него мушкет, выжал спуск, и порох на полке вспыхнул, но не поджег заряд в стволе. Француз вскрикнул, пронзаемый сталью. Шарп настолько вымотался, что держал палаш обеими руками, как двуручный меч, – правая сжимала рукоять, а левая, обхватив нижнюю часть клинка, помогала направлять и вдавливать его в плотную людскую массу. Давка была такая, что временами стрелок едва мог двигаться, и тогда приходилось хвататься за физиономию ближайшего врага, пинать, кусать, бодать, пока чертов француз не убирался или не падал. И тогда можно было перешагнуть через очередное тело и двинуться дальше с окровавленным палашом.

В какой-то момент Шарпа догнал Харпер. Наконечник эспонтона был длиной в фут, под ним имелась небольшая крестовина, не позволявшая оружию слишком глубоко погружаться в тело коня или человека. Харпер вгонял клинок до самой перекладины, вырывал его, пинком отталкивая жертву, и бил снова. Когда французский сержант попытался собрать вокруг себя группу солдат, Харпер поднял его на свое укороченное копье и, как живым тараном, проломил шеренгу противника. Двое коннахтских рейнджеров с окровавленными физиономиями присоединились к Харперу, и воинственные кличи зазвучали на ирландском.

Из переулка справа вышел отряд горцев. Шарп чувствовал, что ход сражения меняется. Теперь британцы наступали сверху вниз, а не оборонялись, отходя вверх, и серая пехота бригады Лу отступала вместе с остальными французами. Шарп разжал левую руку, которой держал клинок, и увидел на ладони рану. Слева из окна громыхнул мушкет, и рядом, захрипев, упал гвардеец. Капитан Донахью с группой своих солдат ворвался в дом без крыши, и оттуда донеслись крики – французов находили в тесных комнатушках, в свинарнике на дворе. Справа, где рота коннахтских рейнджеров загнала в тупик две роты французов, раздался жуткий торжествующий рев. Ирландцы прокладывали кровавый путь в конец переулка, и ни один офицер не решился бы остановить их. Если внизу, на равнине к северу от Поко-Вельи, участники сражения стали очевидцами сложнейшего маневра по спасению Легкой дивизии, то здесь, в деревне, противостояние выродилось в примитивную драку, в сцену из кошмара, которая, однако, могла спасти целую армию.

– Слева! – крикнул Харпер.

Шарп обернулся и увидел в переулке людей в серой форме.

Гвардейцы не ждали приказа, сами с безумными завываниями устремились в переулок. Ирландскую королевскую роту охватил восторг победы, азарт смертельной битвы. Гвардеец, получив пулю в грудь, как ни в чем не бывало продолжал орудовать штыком. Донахью давно уже не пытался командовать, он дрался наравне со всеми, с жуткой ухмылкой на лице, измазанном кровью, копотью и потом.

– Видели Рансимена? – спросил его Шарп.

– Нет.

– Выживет. Он не из тех, кто умирает в бою.

– А мы? – спросил Донахью.

– Бог знает.

Шарп прислонился к стене, чтобы перевести дух.

– Видел Лу? – спросил он у Харпера.

– Никак нет, сэр, – ответил сержант. – Будто сквозь землю провалился. Но у меня для него кое-что припасено. – Он погладил висевшую на плече семистволку.

– Лу – мой, – сказал Шарп.

Победные крики возвестили еще об одном успехе. Французы отступали повсюду, и Шарп знал, что сейчас важно не дать врагу возможности закрепиться и перегруппироваться. Пройдя со взводом через дом и переступив по пути через два французских трупа и один шотландский, он вышел в крошечный задний двор, пинком отворил калитку и увидел перед собой нескольких французов.

– Вперед! – крикнул Шарп и, выбежав на улицу, повел своих людей в атаку.