Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 59)

Для гарантированного обеспечения этой победы Массена послал вперед десять свежих батальонов пехоты. Он знал: защитить склон над деревней Веллингтон сможет только в том случае, если подтянет людей, обороняющих другие участки плато. Если бы маршалу удалось ослабить один из этих участков, он получил бы альтернативный путь наверх, но для этого требовалось сначала превратить в поле смерти седловину над деревней. Французское подкрепление пересекло равнину двумя внушительными колоннами, на появление которых откликнулись огнем все размещенные на плато британские орудия. Пушки хлестали по другому берегу картечью, ядра проламывали шеренги, а гранаты, выпущенные из короткоствольных гаубиц, проносились со свистом, оставляя в небе дымовые дуги, и взрывались посреди колонн.

И все же французы пришли. Подгоняемые юными барабанщиками, промаршировали под сверкающими «орлами» мимо мертвецов, оставшихся лежать на улицах после предыдущих атак. Некоторым солдатам казалось, что они идут к самым воротам ада, к скрытой в дыму ненасытной утробе, изрыгающей пламя и провонявшей за три дня смертью. К северу и югу от деревни простирались свежие весенние луга, но на берегах речушки под Фуэнтес-де-Оньоро остались только поломанные деревья, сожженные дома, рухнувшие стены, мертвые и умирающие в муках люди; на плато же все было в дыму – пушки, винтовки и мушкеты били и били по тем, кто ждал большого наступления.

Все стянулось к одному месту, сосредоточилось на нем, на этих последних футах склона над Фуэнтес-де-Оньоро. Был полдень, солнце палило и укорачивало тени, когда десять свежих батальонов устремились рассыпным строем через сады и огороды к восточному берегу реки. Прошлепав по воде, они ворвались на улицы, заполненные окровавленными трупами и стонущими, неуклюже передвигающимися ранеными. Полные сил, французы бежали, подбадривая самих себя и пехоту, скопившуюся в деревне перед последним решающим броском. Они затопили дороги, а потом вырвались неудержимыми потоками из улиц и переулков в верхней части деревни. И так много их было, что, когда последние колонны еще только переходили ручей, передовые роты уже перебрались через кладбищенскую ограду и попали под залповый огонь. Люди падали, но их товарищи карабкались по мертвым и умирающим, чтобы схватиться с врагами между могил. Другие бежали по дороге, тянувшейся вдоль кладбища. Целый батальон развернулся вправо и открыл огонь по стрелкам, расположившимся на скалистом бугре, и плотный мушкетный огонь заставил «саранчу» оставить позицию. Какой-то француз поднялся на вершину бугра, помахал шлемом и свалился, получив пулю в легкие. Еще несколько французов забрались на валуны, откуда они могли видеть, как их товарищи с боем одолевают последние дюймы склона.

Наступающие прошли мимо французов, которые полегли в предыдущих атаках, притоптали еще не политую кровью траву, добрались до места, где траву выжгли пыжи, вылетевшие из мушкетов союзников, но не остановились, а двинулись дальше – под крики сержантов, под барабанный бой, задающий ритм и гонящий эту людскую волну вверх, на плато. Пехотинцы Массена делали ровно то, чего и ждал от них маршал. Они шли навстречу ужасным мушкетным залпам, перешагивали через своих павших, которых было так много, что живые будто окунались в кровь, а британцы, португальцы и немцы отступали шаг за шагом под этим натиском, потому что из деревни подходило все больше и больше солдат, которые напирали сзади и сменяли скошенных залповым огнем.

Уже звучали победные крики – французский авангард достиг кромки плато. Целая рота вольтижеров побежала к церкви, чтобы укрыться за ее стенами от мушкетного огня, и теперь эти солдаты одолели последние футы, закололи штыками нескольких красномундирников, защищавших дверь, и, ворвавшись внутрь, обнаружили лежащих на полу раненых и хирургов, которые отпиливали раздробленные руки и ноги. Французские стрелки подбежали к окнам и открыли огонь. Одного из них сразила винтовочная пуля, и он сполз на пол, оставив кровавый след на оштукатуренной стене. Другие вольтижеры пригибались, чтобы перезарядить мушкет, а потом выпрямлялись и стреляли. Отсюда они видели расположение войск Веллингтона, видели и фургоны с боеприпасами. А один вольтижер даже рассмеялся, выстрелив в английского офицера, который поспешил укрыться. Пуля лишь отколола длинную щепку от борта фургона. Хирурги подняли гвалт – им мешал заполнивший церковь шум и запах порохового дыма. Но командир вольтижеров велел врачам заткнуться к чертовой матери и заниматься своим делом.

По дороге возле церкви уже шло новое подкрепление – поддержать героев, захвативших кромку плато и приготовившихся расколоть вражескую армию надвое и обратить в бегство, направив под безжалостные клинки разочарованной отсутствием успехов кавалерии.

Увидев на далеком горизонте синие мундиры, Массена испытал огромное облегчение, как будто с души скатился тяжелый камень. Порой, подумал он, самое трудное для полководца – скрыть тревогу. Весь день он изображал уверенность, которой на самом деле не испытывал, поскольку треклятый майор Дюко был прав, когда сказал, что больше всего Веллингтону нравится защищать возвышенности. Глядя на холм Фуэнтес-де-Оньоро, Массена боялся, что его храбрецы так и не смогут перевалить через кромку и собрать наверху богатый урожай победы. Теперь им это удалось, сражение было выиграно, и Массена мог больше не сдерживаться. Он громко рассмеялся, улыбнулся свите и принял фляжку коньяка, чтобы произнести тост за свою победу – такую приятную победу!

– Передайте Лу, пусть выдвигается, – распорядился маршал, – и расчистит дорогу через деревню – наши обозы не пройдут по улицам, заваленным трупами. Скажите ему, что сражение выиграно, так что свою шлюху – раз уж ему никак не отцепиться от ее подола – он может взять с собой.

Маршал снова рассмеялся: жизнь теперь казалась ему невероятно прекрасной.

Около церкви стояли наготове два батальона: знаменитый и пока еще ничем не прославившийся. Знаменитый батальон принадлежал 74-му Хайлендскому полку, сплошь состоящему из горцев, известных своей стойкостью в сражении. Шотландцы горели желанием отомстить за потери, понесенные полком их земляков в Фуэнтес-де-Оньоро, и помочь им должен был безвестный батальон 88-го полка, считавшегося таким же неуправляемым, как и любой полк в армии, хотя никто никогда не жаловался на боевые качества его солдат. В 88-м подобрались люди упрямые и задиристые, они гордились своим послужным списком не меньше, чем своей родиной, каковой был дикий, холодный, восхитительный запад Ирландии. Это были коннахтские рейнджеры, и теперь им, вместе с шотландскими горцами 74-го, предстояло спасать армию Веллингтона.

Чем больше подкреплений проходило снизу по дороге, тем крепче держались за кромку плато французы.

Развертывать шотландцев или ирландцев линейным фронтом было некогда, а значит, оставалось только бросить их колонной в самый центр боевой линии противника.

– В штыки, парни! – прокричал офицер, и два батальона побежали вперед.

Ободренные звуками волынок, коннахтские рейнджеры отметили начало наступления дикими воплями. Оба батальона шли быстро, торопясь вступить в бой. Тонкая линия обороны союзников разомкнулась, чтобы пропустить колонны, и сомкнулась за ирландцами и шотландцами, врезавшимися в надвигающихся французов. Открывать мушкетный огонь было уже некогда, как не было и возможности уклониться от рукопашного боя. Французы понимали, что победа достанется им, если только удастся перемочь этот последний порыв неприятеля; в то же время шотландцы и ирландцы сознавали, что их единственный шанс на победу – сбросить французов с кромки плато.

И это им удалось. Почти любая другая пехота остановилась бы в нескольких шагах от линии противника и дала залп в надежде, что противник оробеет и не кинется в рукопашную. Но горцы и рейнджеры не предложили французам такого выбора. Передние шеренги ринулись вперед со штыками наперевес. Они издавали боевые кличи на своих языках – шотландском и гэльском. Они хватали и толкали, колотили и пинали, дубасили прикладами и кололи штыками, и с каждой минутой все больше британцев подбегало и вливалось в задние ряды. Офицеры горцев рубили своими тяжелыми клейморами, ирландские офицеры предпочитали колющие удары более легкими пехотными саблями. Сержанты вонзали эспонтоны в плотную стену тел, поворачивали древко, чтобы высвободить наконечник, и били снова. Дюйм за дюймом, шаг за шагом они продвигались вперед. Такой бой привычен горцам – бой, когда чувствуешь запах крови врага. Именно за это ирландцев так боялись и в их собственной армии, и в армии противника. Они продвигались вперед, порой настолько сближаясь с врагом, что уже не острота оружия, а совокупная масса человеческих тел способствовала продвижению. Люди поскальзывались в крови и спотыкались о трупы, которыми был завален край седловины, но давление сзади несло их вперед, и внезапно французы посыпались по крутому склону холма, их медленное отступление превратилось в паническое бегство.

Стрелки снова заняли скалистый бугор, тогда как португальские солдаты отлавливали и убивали вольтижеров в церкви. Беспорядочная, шумная, кровавая шотландско-ирландская контратака продолжилась вниз, через кладбище, и на мгновение показалось, что все – плато, сражение и армия – спасено.