Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 58)

Пушкарей спасла атака британских легких драгун. Всадники в синих колетах налетели с севера, обрушивая сабли на украшенные плюмажем шлемы и этими же саблями парируя удары палашей. Подоспевшая конница взяла под защиту батарею, и пушки покатили на север, увлекаемые сорвавшимися в галоп лошадьми. Тяжелые орудия подпрыгивали на неровностях; пушкари цеплялись за ручки передков; щелкали кнуты. А справа и слева от артиллерийских упряжек отчаянно рубились кавалеристы. Британский драгун отвернул в сторону – его лицо превратилось в кровавую маску. Кирасир выпал из седла и сразу оказался под копытами упряжных лошадей, а потом и под окованными железом колесами. Этот летящий по равнине хаос, вобравший в себя и орудия, и коней, и всадников с саблями и пиками, внезапно оказался перед фасом португальского каре. Затрещали мушкеты, и увлекшаяся французская кавалерия отвернула в сторону. Батарея была спасена. Оба каре приветствовали успех артиллеристов громкими криками. Орудия в спешке, взрывая колесами землю, развернулись навстречу противнику.

Оставив временное укрытие, стрелки присоединились к другому батальону. Несколько минут они двигались в ротной колонне, затем покинули строй и заняли позицию среди колючих кустарников и валунов. Неподалеку прошла рысью небольшая группа шассёров – зеленые мундиры, черные, с серебристыми ремешками, кивера и карабины, подвешенные за крючки к белым портупеям. Засевших в кустах стрелков французы не заметили. Драгуны то и дело снимали кивер и обтрепанными красными манжетами утирали со лба пот. Лошади были взмылены; у одной на ноге запеклась кровь, но она ухитрялась не отставать от других. Вдруг офицер остановил отряд, и солдат отцепил карабин, взвел курок и прицелился в британскую пушку, которую как раз в этот момент снимали с передка. Однако прежде, чем он спустил курок, Хэгмен всадил пулю ему в голову, и шассёры, сыпля проклятьями, погнали коней прочь, чтобы как можно скорее оказаться вне досягаемости винтовок. Шарп пальнул вслед, но его выстрел потерялся в залпе других винтовок. С полдюжины шассёров умчались галопом на безопасное расстояние, но почти столько же их боевых товарищей осталось лежать на земле.

– Разрешите обшарить ублюдков, сэр, – попросил Купер.

– Валяйте, но всем поровну.

Это означало: независимо от того, какой будет добыча, она должна быть поделена на весь отряд.

Купер и Харрис побежали обыскивать тела, в то время как Харпер и Финн с пустыми бутылками направились к протекавшему рядом ручью. Пока они наполняли бутылки водой, Купер и Харрис распарывали швы зеленых мундиров, разреза́ли карманы белых жилетов, искали за подкладками киверов и стаскивали с ног короткие, с белыми шнурками сапоги. Вернулись они с кивером, наполовину заполненным разнородной коллекцией французских, португальских и испанских монет.

– Бедны как церковные мыши, – пожаловался Харрис, раскладывая монеты по стопкам. – Вы в доле, сэр?

– Конечно в доле, – сказал Харпер, распределяя драгоценную воду.

Пить хотелось всем. Люди полоскали пересохший рот, сплевывали черную, с едким солоноватым привкусом слюну и только потом пили.

Раздавшийся вдалеке треск заставил Шарпа обернуться. Они находились теперь примерно в миле от деревушки Фуэнтес-де-Оньоро, и звук, похоже, доносился с ее узких, забитых трупами улиц, откуда в небо поднимались клубы дыма. Над краем плато тоже стояло облако порохового дыма – французы продолжали атаковать деревню. Обернувшись, Шарп бросил взгляд на усталых, раздраженных кавалеристов, рассеявшихся по всей равнине. Он искал серые мундиры и не видел ни одного.

– Не пора ли выдвигаться, сэр? – спросил Хэгмен.

Это был намек: если Шарп вскоре не скомандует отход, стрелки окажутся отрезанными.

– Отходим, – кивнул Шарп. – Бегом, в направлении вон той колонны.

Он указал на одну из колонн португальской пехоты.

Они побежали и без труда добрались до португальцев, прежде чем не слишком рьяно преследовавшие стрелков шассёры смогли подобраться поближе. Тем не менее скоротечная атака шассёров привлекла других кавалеристов, что вынудило португальскую колонну перестроиться в каре. Шарп и его люди остались внутри каре, они наблюдали за проносящейся вокруг батальона кавалерией. Бригадный генерал Кроуфорд также укрылся в каре и теперь взирал на французов из-под батальонных знамен. В седле он держался с гордым видом, и на то было достаточно оснований. Дивизия, ставшая под его руководством лучшей в армии, показала себя просто великолепно. Противник значительно превосходил ее численно, она была окружена, но ни один солдат не запаниковал, ни один батальон не допустил ошибки в перестроении, ни одно каре не дрогнуло даже теперь, когда враг был так близко. Легкая дивизия спасла 7-ю и теперь спасала саму себя, демонстрируя превосходную слаженность. Обычная солдатская выучка побеждала французский энтузиазм, и атака Массена, обрушившаяся на британский правый фланг со всей своей сокрушительной силой, не принесла нужного результата.

– Нравится, а, Шарп? – поинтересовался Кроуфорд, повернувшись к стрелку.

– Чудесно, сэр, просто чудесно! – ничуть не кривя душой, похвалил Шарп.

– Они все мошенники и мерзавцы, – сказал Кроуфорд, имея в виду своих подчиненных, – но дерутся как черти. – Гордость была вполне объяснима; вечно раздражительный Кроуфорд даже немного смягчился и удостоил Шарпа разговором, причем вполне дружеским. – Я замолвлю за вас словечко, Шарп, – добавил он, – потому что солдата нельзя наказывать за убийство врага. Но не думаю, что от моей помощи будет прок.

– Не будет, сэр?

– Вальверде – тот еще ублюдок, – заметил Кроуфорд. – Англичане ему не нравятся, и он не хочет, чтобы Веллингтон стал испанским генералиссимусом. Вальверде полагает, что стать генералиссимусом надлежит ему самому, вот только в тот единственный раз, когда ему довелось сразиться с французами, он мало того что обмочил свои и без того желтые штаны, но и потерял три хороших батальона. Тут дело не в военной службе, Шарп, а в политике, в этой чертовой политике. Если солдат и должен что-то знать, так это то, что в политику лучше не вмешиваться. Политиков, этих скользких мерзавцев, следовало бы перестрелять. Всех до последнего к чертям собачьим! Я привязал бы всю свору этих лживых тварей к дулам пушек и пальнул! Удобрил бы поле поганцами. Ими и адвокатами. – Упоминание этих родственных профессий привело Кроуфорда в дурное настроение. Он смерил Шарпа хмурым взглядом, дернул поводья и направил коня к батальонным знаменам. – Я замолвлю за вас словечко, Шарп.

– Спасибо, сэр.

– Вам это не поможет, но я попробую. – Кроуфорд посмотрел вслед удаляющейся французской кавалерии. – Похоже, эти канальи ищут другую добычу, – бросил он полковнику португальского батальона. – Двигаемся дальше. Возможно, получится вернуться в расположение к завтраку. Хорошего дня, Шарп.

Седьмая дивизия давно уже достигла плато, где оказалась в полной безопасности, и теперь под защитой артиллерии по склону поднимались головные батальоны Легкой дивизии. Британские и немецкие кавалеристы, которым, чтобы сдержать французских всадников, приходилось атаковать снова и снова, вели своих измученных лошадей вверх. Исстрадавшиеся от жажды стрелки, чьи разбитые отдачей плечи напоминали сырое мясо, а стволы винтовок заполнились пороховым нагаром, устало тащились туда, где им ничто не угрожало. Французские всадники могли лишь издали наблюдать за тем, как уходит противник, которого они преследовали на протяжении трех с лишним миль по равнине, казалось бы предназначенной для геройских подвигов кавалерии, и гадать, почему им так и не удалось распечатать хотя бы один-единственный батальон. Да, на открытой местности, у подножия горного хребта, они изрубили горстку застрельщиков-красномундирников, но потери в утреннем сражении все же оказались непомерно высоки.

Последние колонны Легкой дивизии взошли под своими знаменами на холм, где их возвращение приветствовали оркестры. Британская армия, на какое-то время столь опасно разделившаяся надвое, восстановилась в полном составе, но пути отхода были по-прежнему перекрыты, тогда как французы – теперь уже куда большими силами – начали новое наступление.

И на деревушку Фуэнтес-де-Оньоро, чьи улицы уже были политы кровью, накатывала под грохот барабанов новая смертоносная волна.

Наблюдая за воссоединением двух частей вражеской армии, маршал Массена испытывал нешуточную досаду. Боже правый, он послал две дивизии пехоты и всю свою кавалерию, а те позволили противнику улизнуть! Что ж, по крайней мере все британские и португальские войска теперь отрезаны от переправ через Кoa, и когда они будут разбиты, Веллингтону придется искать спасения в безлюдных холмах и глубоких ущельях пограничного высокогорья. То-то будет резня! Охота на выживших среди холмов – вот какое развлечение ждет бездельничавшую все утро кавалерию. А чтобы начать эту кровавую погоню, всего-то и нужно, чтобы пехота прорвалась через последние оборонительные линии чуть выше Фуэнтес-де-Оньоро.

Теперь французы удерживали деревню и кладбище. Считаные шаги отделяли их от кромки плато, откуда били опустошительными залпами англичане и португальцы. Пули взрывали землю и барабанили по стенам деревенских домов. Уцелевшие хайлендцы отступили на плато вместе с уорвикцами, выжившими в жестоких уличных схватках. Теперь к ним присоединились португальские касадоры, красномундирники из английских графств, застрельщики из долин Уэльса и верные королю Георгу III ганноверцы; все они встали плечом к плечу, чтобы удержать высоты и залить свинцом окутанную дымом Фуэнтес-де-Оньоро. В самой деревне улицы были забиты французской пехотой, ждавшей приказа идти на последний, победный штурм – из дымящихся домов, через изувеченную ограду кладбища, по горбатым могилам и разбитым надгробиям и, наконец, через плато – в незащищенный тыл врага. Слева от фронта атаки будет белостенная, с пулевыми выщербинами церковь, притулившаяся на скальном выступе, а справа – серые валуны, скатившиеся с плато, где прячутся британские стрелки, и между этими двумя ориентирами – дорога, карабкающаяся по травянистому, скользкому от крови склону. Чтобы принести Франции победу, синемундирной пехоте нужно атаковать здесь.