Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 50)

– Хочется думать, что патриот.

– Однако сражаетесь за Британию.

Хоган пожал плечами.

Пистолет был полностью готов к выстрелу, но лежал в руке свободно. Хоган сыграл со священником и выиграл, но это доказательство победы не могло радовать майора. Более того, почему-то на сердце легла темная тень.

– Что меня действительно беспокоит, – сказал Хоган, – так это вопрос лояльности. Иногда мне не спится, я лежу и размышляю, действительно ли для Ирландии лучше быть частью Великобритании. Но одно я знаю наверняка, отец: мне бы не хотелось жить под Бонапартом. Наверно, я не такой храбрец, как Вольф Тон, но и с его идеями не соглашался. Вы – да, соглашались, отец, и я отдаю должное вашим убеждениям, но умрете вы сейчас не из-за этого. Вы, отец, умрете не потому, что сражаетесь за Ирландию, а потому, что сражаетесь за Наполеона. И это фатальное отличие.

– То есть умереть должен я? – спросил Сарсфилд с кривой усмешкой и, взведя курок, направил пистолет в голову Хогана.

В саду грянул выстрел. Оба могильщика испуганно вздрогнули, а над оградой – за которой в каких-нибудь двадцати шагах от того места, где стояли Хоган и Сарсфилд, скрывался стрелявший – всплыла ленточка дыма. Священник лежал на груде вынутой земли; тело дважды дернулось и замерло.

Шарп подошел к могиле и удостоверился в том, что пуля вошла точно туда, куда он и целился, – в сердце. Глядя на священника, он подумал, что кровь кажется особенно темной на сутане.

И на кровь уже прилетела муха.

– Он мне нравился.

– Это дозволяется, Ричард. – Майор был явно потрясен случившимся и так бледен, что казалось, вот-вот лишится чувств. – Один из высших авторитетов человечества призывал нас любить врагов наших, но не говорил, что они перестают быть врагами на том лишь основании, что мы их любим. Да и не припомню я в Священном Писании специального запрета стрелять нашим врагам в сердце. – Хоган помолчал; внезапно все присущее ему легкомыслие испарилось. – Мне он тоже нравился, – вздохнул майор.

– Но он же собирался застрелить вас, – сказал Шарп.

По пути на кладбище Хоган предупредил стрелка о том, что может случиться, и хотя Шарп не поверил предупреждению, он все же был начеку и в нужный момент вмешался.

– Отец Сарсфилд заслуживал лучшей смерти, – произнес Хоган и ногой столкнул тело в могилу.

Упало оно неловко, – казалось, священник сидит на голове укутанного саваном Кили. Вслед трупу майор бросил фальшивую газету, затем достал из кармана круглую коробочку.

– Имейте в виду, Ричард: застрелив Сарсфилда, никаких поблажек вы не заслужили, – строго предупредил Хоган, снимая с коробочки крышку. – Скажем так: я прощаю вас за то, что вы позволили Хуаните уйти. Этот ущерб возмещен. Но ради блага Испании вами все равно придется пожертвовать.

– Да, сэр, – скрывая возмущение, сказал Шарп.

Хоган все же уловил в голосе стрелка недовольство.

– Конечно, жизнь несправедлива, Ричард. Спросите его. – Он кивнул на мертвого седоволосого священника, потом высыпал содержимое коробочки на окровавленную сутану.

– Что это? – спросил Шарп.

– Ничего особенного, Ричард, просто земля… – Хоган бросил пустую коробку в яму и подозвал могильщиков. – Он был французом, – сказал майор на португальском, полагая, что такое объяснение определит их благожелательное отношение к убийству, свидетелями которого они только что стали.

Дав каждому по монете, он какое-то время наблюдал за тем, как двойную могилу засыпают землей.

Потом Хоган и Шарп направились обратно в Фуэнтес-де-Оньоро.

– Где Патрик? – спросил майор.

– Я велел ему ждать в Вилар-Формозу.

– На постоялом дворе?

– Ну да. На том самом, где я познакомился с Рансименом.

– Хорошо. Мне надо напиться, Ричард, – уныло проговорил Хоган; казалось, он вот-вот расплачется. – Еще одним свидетелем вашего признания в Сан-Исидро стало меньше.

– Я не потому это сделал, майор, – возразил Шарп.

– Вы ничего не сделали, Ричард, вообще ничего, – жестко сказал Хоган. – Того, что там было, никогда не было. Отец Сарсфилд жив, и одному лишь Богу известно, где он сейчас. Загадка его исчезновения так и останется нераскрытой. Хотя, возможно, никакого отца Сарсфилда и не существовало на самом деле, а если так, Ричард, то и убить его вы не могли, я прав? В общем, хватит об этом. – Он шмыгнул носом, поднял голову и посмотрел в синее вечернее небо, не замаранное серым пушечным дымом. – Французы подарили нам день покоя, Ричард, так давайте отпразднуем его, упившись в доску. А завтра – да поможет Господь нам, грешникам, – будем, черт возьми, драться.

Солнце скрылось на западе за слоем облаков, из-за чего небо словно озарилось сиянием. На какое-то время тени британских орудий, протянувшись до самой дубовой рощи и позиций французской армии, грозно накрыли равнину. В последние минуты уходящего дня Шарп положил подзорную трубу на холодный ствол девятифунтовой пушки и навел на низину, за которой вскоре обнаружил расположившихся у кухонных костров вражеских солдат. В тот день Шарп не раз наблюдал неприятельский лагерь в подзорную трубу. Все утро он беспокойно бродил между складом боеприпасов и артиллерийскими позициями, откуда следил за действиями французов, и вот теперь, вернувшись из Вилар-Формозу с изжогой и тяжелой головой после попойки, решил снова взглянуть на позиции Массена.

– Сейчас они наступать не станут, – заметил какой-то лейтенант-артиллерист, решив, что капитан «саранчи» опасается вражеской атаки в сумерках. – Лягушатники не любят сражаться ночью.

– Да, не станут, – согласился Шарп, но продолжил смотреть в подзорную трубу, медленно ведя ее вдоль темной линии деревьев.

В какой-то момент он подкрутил трубу, увидев серые мундиры. Лу все-таки здесь, его бригада стала частью армии Массена, проведшей весь день в подготовке к наступлению.

Шарп еще немного понаблюдал за врагом, затем распрямился, отошел от пушки и сложил трубу. От выпитого вина кружилась голова, но все же он был не настолько пьян, чтобы не поежиться при мысли о том, что за ад разразится на этих изрытых ядрами полях, как только над Испанией снова взойдет солнце.

Завтра.

Глава 9

Вылетевшие из тумана всадники казались порождениями тьмы, увидеть которых можно разве что в кошмарном сне. Большие лошади неслись галопом через болота, взрывая воду ударами копыт. Потом головные эскадроны вырвались из низины у деревушки Наве-де-Авер, где чуть ранее стали лагерем испанские партизаны, и топот французской кавалерии превратился в гром, от которого содрогалась земля. Всадников подгонял горнист. Светало, и серебристый диск солнца только начал подниматься над туманной дымкой, что застилала извергнувшие смерть восточные поля.

Испанские часовые успели выстрелить лишь раз, после чего отступили перед численно превосходящим противником. Некоторые партизаны спали после ночного дежурства; они проснулись только для того, чтобы, ошалело спотыкаясь и шатаясь, выскочить из занятого для временного постоя дома и попасть под саблю или пику. Партизанскую бригаду разместили в Наве-де-Авер в качестве боевого охранения на южном фланге союзников, и никто не ожидал, что именно на нее обрушится основной удар французов. Но теперь тяжелая кавалерия растекалась по улочкам и крушила ограды садов и огородов вблизи горстки домов, расположенных к югу от Фуэнтес-де-Оньоро. Командир партизан скомандовал отступление, но французы рубили испанцев, когда те пытались добраться до своих перепуганных лошадей. Некоторые отказались бежать и бросились на врага со всей страстной ненавистью герильерос. По стенам домов расплескивалась кровь. Одна улица оказалась заблокированной, когда испанская пуля попала в лошадь и та забилась в конвульсиях на булыжной мостовой. Испанец заколол драгуна штыком, но сам был отброшен назад, когда другой мчавшийся конь не смог остановиться и споткнулся о залитые кровью тела. К этому коню и его наезднику тотчас подскочили несколько испанцев; в ход пошли ножи и сабли. Еще одна группа партизан перебралась через умирающих и дала залп по скучившимся всадникам, угодившим в кровавую западню.

Все больше французов падало на землю, но затем на улицу, за спиной оборонявшихся испанцев, влетел отряд улан. Пришпорив лошадей и опустив пики на уровень бедра, они устремились на испанцев. Зажатые между драгунами и уланами, партизаны пытались дать отпор, но теперь убивали не они, а их. Лишь немногим удалось сбежать через дома, но, выскочив из задней двери, они увидели на другой улице таких же всадников в сверкающих мундирах, охваченных кровавым задором и подстрекаемых веселыми трелями трубачей.

Большинство испанцев, защищавших Наве-де-Авер, бежали в расстилавшийся к западу от деревни туман, где их преследовали кирасиры в высоких шлемах с черным плюмажем и блестящих стальных нагрудниках. Тяжелые палаши рубили не хуже мясницких топоров; один такой удар валил с ног лошадь или дробил человеческий череп. К северу и югу от кирасир, стремясь отрезать испанцам путь, мчались, словно участники стипль-чеза, конные шассёры. Издававшие охотничьи кличи солдаты были вооружены легкими кривыми саблями, оставлявшими на голове и плечах врагов рваные раны. Лишившись лошадей, испанцы в отчаянии отступали через луга, где их настигали всадники, получившие возможность попрактиковаться в применении сабли и пики. Спешившиеся драгуны рыскали по домам и скотным дворам, находя одного за другим попрятавшихся партизан и расстреливая их из карабинов и пистолетов. Группа испанцев укрылась в церкви, но драгуны в медных шлемах выбили дверь позади ризницы и набросились на обороняющихся с саблями. Было воскресное утро, священник намеревался отслужить мессу для испанских солдат – и умер вместе со своей паствой, после чего французы перерыли залитую кровью церквушку в поисках серебряной посуды и подсвечников.