Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 48)

– Мы уже засыпали его могилу землей, когда он чихнул. Дело было в Италии. Сейчас он сержант.

Капитан стрелков, может быть, и проигрывал партию, но позволить оппоненту превзойти его в искусстве рассказчика не собирался.

– В Англии я знал парочку парней, которые остались живы после повешения. Их быстро стащили с эшафота, а тела продали костоломам. По слухам, те платят по пять гиней за труп, на котором потом демонстрируют свои чертовы приемы ученикам. Говорят, мертвецы оживают куда чаще, чем можно подумать. Где виселица, там всегда суета: родственники повешенного пытаются забрать тело прежде, чем кто-то еще приберет его к рукам. А властям и дела нет; никто не считает нужным подойти и удостовериться, что злодей умер. – Он передвинул слона. – Надо думать, все чиновники подкуплены.

– Гильотина таких ошибок не допускает, – сказал майор, двигая вперед пешку. – Смерть по науке. Скорая и верная. Похоже, вам шах и мат.

– Черт бы меня побрал, – пробормотал англичанин, – так и есть.

Майор собрал шахматы. Пешками служили мушкетные пули – половина выбелена известью, половина оставлена как есть. Фигуры были вырезаны из дерева, а в роли доски выступал расчерченный квадратами кусок холста, в который француз тщательно завернул фигуры.

– Похоже, нам продлили жизнь как минимум на день, – сказал он, подняв взгляд на уже прошедшее меридиан солнце. – Хотя, возможно, придется сражаться завтра.

С плато британцы наблюдали за тем, как французские войска уходят к югу. Было ясно, что Массена теперь попытается обойти британский правый фланг, поэтому Веллингтон приказал 7-й дивизии развернуться в боевые порядки чуть южнее и тем самым укрепить основные силы испанских партизан, блокировавших дороги, по которым французы, осуществляя обходной маневр, должны были провести артиллерию. Армия Веллингтона была теперь разделена на две части: бо́льшая, на плато позади Фуэнтес-де-Оньоро, блокировала подход к Алмейде, тогда как меньшая располагалась в двух с половиной милях к югу, оседлав дорогу, отступать по которой британцам пришлось бы в случае поражения.

Приставив подзорную трубу к единственному глазу, Массена наблюдал за тем, как небольшая британская дивизия движется на юг. Он ожидал, что дивизия остановится прежде, чем минует защищаемый артиллерией участок плато, но войска все продолжали идти.

– Он свалял дурака, – сказал Массена адъютанту, когда 7-я дивизия наконец вышла из-под прикрытия британской артиллерии, и сложил подзорную трубу. – Месье Веллингтон свалял дурака, – повторил он.

Андре Массена начинал военную карьеру простым рядовым в армии Людовика XVI, а теперь он был маршалом Франции, герцогом Риволи, князем Эслингским. Люди называли его «ваше величество», хотя когда-то он был полуголодной портовой крысой в городке близ Ниццы. И глаз у него когда-то было два; один случайно выбил на охоте император. Свою ответственность Наполеон так и не признал, но и маршалу Массена не приходило в голову винить любимого императора, поскольку и титулом, и высоким воинским званием он был обязан Наполеону, который распознал в портовой крысе качества солдата. Благодаря этим качествам Андре Массена прославился в самой империи и внушал страх за ее пределами. Одерживая одну победу за другой, он прошел через Италию, разбил русских у границ Швейцарии и нанес сокрушительное поражение австрийцам при Маренго. Маршал Андре Массена, герцог Риволи, князь Эслингский, не был красавцем, но, видит бог, он умел драться, и потому-то именно ему, пятидесятидвухлетнему, поручили найти выход из бедственного положения, в котором оказались армии императора в Испании и Португалии.

И вот теперь превратившаяся в маршала портовая крыса смотрела, не веря глазам, как расширяется зазор между двумя частями британской армии. В какой-то момент маршал даже дал волю воображению: четыре или пять тысяч идущих походной колонной красномундирников – это ирландские полки, взбунтовавшиеся, как и обещал майор Дюко, перед решающим сражением. Впрочем, Массена никогда не возлагал больших надежд на хитроумные придумки Дюко. К тому же эти девять батальонов шли под своими знаменами, что вряд ли позволили бы себе мятежники. Скорее всего – и это уже походило на чудо, – британцы добровольно приносили себя в жертву, поскольку, будучи отрезаны на южной равнине, они не смогут рассчитывать на чью-либо помощь.

Но вот на виду у Массена неприятельские полки остановились неподалеку от деревни далеко на юге. Если верить карте, деревня называлась Наве-де-Авер и располагалась почти в пяти милях от Фуэнтес-де-Оньоро.

– Уж не пытается ли Веллингтон играть с нами в игры? – обратился Массена к своему адъютанту.

Адъютант не уступал маршалу в мнительности и недоверчивости.

– Может быть, считает, что сумеет разбить нас, играя не по правилам? – предположил он.

– Если так, то утром мы научим его воевать по правилам. Признаться, я ожидал большего от этого англичанина! Завтра вечером, Жан, мы будем иметь его шлюх как своих собственных. У Веллингтона ведь есть шлюхи?

– Не знаю, ваше величество.

– Так узнайте. И позаботьтесь о том, чтобы мне досталась лучшая из них, прежде чем ею попользуется какой-нибудь грязный гренадер, вы меня слышите?

– Да, ваше величество, – сказал адъютант.

Страсть маршала к женщинам была столь же досадной, сколь вдохновляющим был его аппетит к победам, и, похоже, завтрашний день обещал насытить Массена как в одном отношении, так и в другом.

Во второй половине дня стало ясно, что наступать французы не будут. Число постов было удвоено, и по крайней мере три роты в каждом батальоне оставались в боевой готовности, но другим начальство позволило исполнять обязанности более привычные. К вечерней трапезе забили часть пасшегося на плато скота, из Вилар-Формозу доставили хлеб, и каждый солдат получил положенную порцию рома.

Капитан Донахью обратился к майору Тарранту и получил разрешение побывать с двумя десятками солдат на похоронах лорда Кили, проходивших в четырех милях от Фуэнтес-де-Оньоро. Хоган настоял на том, чтобы Шарп тоже отправился туда, да и Харпер выразил желание пойти. Шарп чувствовал себя неуютно в компании Хогана, тем более что ирландец как будто не замечал переживаний стрелка из-за предстоящего расследования.

– Я пригласил Рансимена, – сказал Хоган, когда они шли по пыльной дороге к западу от Вилар-Формозу, – но полковник отказался. Сказал, что не хочет. Бедняга.

– Не в духе? – спросил Шарп.

– Просто раздавлен, – равнодушно ответил Хоган. – Без конца твердит, что ни в чем не виноват. Как будто даже не понимает, что дело вовсе не в этом.

– Но оно действительно не в этом, разве не так? Просто вам выгодно оказать услугу этому треклятому Вальверде.

Хоган покачал головой:

– Я бы с удовольствием закопал Вальверде, и предпочтительно живьем, но еще больше я хочу, чтобы Веллингтон стал главнокомандующим, генералиссимусом.

– И ради этого пожертвуете мной?

– Конечно! Каждый солдат понимает: если хочешь получить главный приз, нужно пожертвовать кем-то ценным. А кроме того, так ли уж важно, отберут у вас офицерский патент или нет? Уйдете из армии, присоединитесь к Терезе и станете знаменитым партизаном – Эль Фузильеро! – Хоган задорно улыбнулся и повернулся к Харперу. – Сержант, вы окажете мне огромную услугу, если позволите поговорить с капитаном Шарпом с глазу на глаз.

Харпер любезно ушел вперед и попытался подслушать беседу офицеров, но Хоган говорил очень тихо, а удивленные восклицания Шарпа не дали ни малейшего намека на то, о чем шла речь. Возможности расспросить самого Шарпа тоже не представилось, поскольку все трое свернули за угол и оказались в саду, рядом с кладбищем, где смущенно топтались слуги лорда Кили и два десятка солдат капитана Донахью. Отец Сарсфилд заплатил деревенским могильщикам, и те выкопали яму в нескольких шагах от церковной ограды. Хотя церковные законы требовали, чтобы грешника, лорда Кили, похоронили подальше от освященной земли, Сарсфилд все же положил тело как можно ближе к ней, чтобы в Судный день душа изгнанника-ирландца не была совсем уж лишена общества братьев-христиан.

Тело зашили в грязно-белый холщовый саван. Четверо солдат Королевской ирландской роты опустили его в глубокую могилу. Хоган, Шарп и Харпер сняли головные уборы, и отец Сарсфилд прочитал молитву на латыни, а затем помолился и на английском – для двадцати гвардейцев. Лорд Кили, сказал священник, страдал грехом гордыни и эта самая гордыня не позволила ему вынести разочарования. Тем не менее все ирландцы, добавил Сарсфилд, должны научиться жить с разочарованием, поскольку оно придано к их наследию, и это так же верно, как и то, что искры устремляются вверх. И все же, продолжал он, должный ответ на разочарование не в том, чтобы оставить надежду и отвергнуть жизнь, сей Божий дар, но в том, чтобы надеяться и не дать надежде погаснуть.

– У нас с вами нет дома, – сказал он хмурым гвардейцам, – но когда-нибудь все мы унаследуем наш земной дом, и если он не достанется нам, то перейдет нашим детям или детям наших детей.

Священник умолк и некоторое время смотрел вниз, в могилу.

– Вас не должно тревожить, что его светлость покончил с собой, – продолжил он. – Самоубийство – грех, но порой жизнь бывает столь невыносима, что нам приходится пойти на риск греха, чтобы только не лицезреть ужас. Тринадцать лет тому назад такой выбор сделал Вольф Тон.