Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 47)

До майора Тарранта наконец-то дошла весть об открытии расследования в отношении Шарпа. Не услышать об этом он не мог уже потому, что офицеры, один за другим приходившие на склад боеприпасов, выражали Шарпу сочувствие и высказывались в том смысле, что во главе армии, преследующей человека за уничтожение врага, должно быть, стоят идиоты.

Таррант тоже не понял решения Веллингтона.

– Разве эти двое не заслужили смерти? Да, согласен, установленная процедура соблюдена не была – пусть так, – но неужели кто-то сомневается в их виновности?

Капитан Донахью, ужинавший вместе с Таррантом и Шарпом, согласно кивнул.

– Тут дело не в смерти двух человек, сэр, – сказал Шарп, – а в чертовой политике. Я, сэр, дал испанцам повод не доверять нам.

– Но ведь никто из испанцев не погиб! – возмутился Таррант.

– Да, сэр, но погибло слишком много прекрасных португальских парней, и вот теперь генерал Вальверде заявляет, что нам нельзя доверять жизнь солдат других стран.

– Хорошего мало! – сердито пробурчал Таррант. – И что теперь с вами будет?

Шарп пожал плечами:

– Следственная комиссия сочтет меня виновным, а это означает трибунал. В худшем случае, сэр, меня лишат звания.

Капитан Донахью нахмурился:

– Мне поговорить с генералом Вальверде?

Шарп покачал головой:

– Чтобы пострадала еще и ваша карьера? Спасибо, не надо. На самом деле речь идет о том, – пояснил он, – кто должен стать испанским генералиссимусом. Мы считаем, что им должен стать Носач, но Вальверде с этим не согласен.

– Очевидно, хочет занять этот пост сам! – Таррант презрительно фыркнул. – Хорошего мало, Шарп, хорошего мало.

Шотландец скептически посмотрел на тарелку с печенью и почками, приготовленными на ужин Гогом и Магогом. Офицеры традиционно получали свежую требуху убитых животных – сам Таррант от этой привилегии с радостью бы отказался. Бросив особенно тошнотворный кусок почки одной из множества приписавшихся к армии собак, майор покачал головой.

– Есть ли хоть малейший шанс избежать этого нелепого расследования? – спросил он Шарпа.

Тот вспомнил саркастическое замечание Хогана – мол, спасти его может единственно победа французов, которая сотрет всю память о случившемся в Сан-Исидро. Такого рода решение проблемы представлялось сомнительным, но была и другая надежда – надежда очень слабая, однако Шарп думал о ней целый день.

– Давайте уж выкладывайте, – сказал Таррант, чувствуя, что стрелок не решается высказаться.

Шарп поморщился:

– Как известно, Носач прощает солдат за хорошее поведение. В Восемьдесят третьем одного парня поймали с поличным на краже денег из ящика с пожертвованиями для бедных в Гуарде и приговорили к повешению, но его рота так отважно дралась при Талавере, что Носач помиловал бедолагу.

Донахью указал ножом в направлении деревни, укрывшейся за восточной линией горизонта.

– Так вы поэтому дрались весь день? – спросил он.

Шарп покачал головой.

– Так уж вышло, – ответил он. – Мы оказались там случайно.

– Но вы взяли «орла», Шарп! – возразил Таррант. – Что еще вам нужно доказывать?

– Много чего, сэр. – Шарп поморщился, ощутив укол боли в воспаленном плече. – Я не богат, сэр, и не могу купить капитанство, не говоря уже о чине майора, так что выживать приходится за счет боевых заслуг. Солдат хорош настолько, насколько хороша его последняя битва, сэр, а моя последняя – в Сан-Исидро. Вот ее мне и нужно выиграть.

Донахью нахмурился.

– Это и мой единственный бой, – пробормотал он тихо, обращаясь к себе.

Тарранту пессимизм Шарпа не пришелся по душе.

– Хотите сказать, Шарп, что ради спасения должны совершить дурацкий подвиг?

– Да, сэр. Именно так, сэр. Если у вас завтра найдется какое-нибудь малоприятное поручение, дайте его мне.

– Боже правый! – ужаснулся Таррант. – Боже правый! Послать вас на смерть?

Шарп улыбнулся:

– Чем вы занимались семнадцать лет назад, сэр?

Таррант ненадолго задумался.

– В девяносто четвертом? Дайте-ка прикинуть… – Несколько секунд майор подсчитывал в уме, загибая пальцы. –  Ходил в школу. Читал Горация в унылой классной комнате у стен замка Стерлинга и получал затрещину каждый раз, когда ошибался.

– А я дрался с французами, сэр, – сказал Шарп. – И вообще с тех пор дрался то с одними ублюдками, то с другими, так что обо мне не беспокойтесь.

– И все же, Шарп, и все же… – Таррант нахмурился и покачал головой. – Любите почки?

– Люблю, сэр.

– Тогда это все – ваше. – Таррант отдал Шарпу тарелку. – Набирайтесь сил, похоже, они вам понадобятся. – Обернувшись, он взглянул на красноватые отблески костров в ночном небе над французским лагерем. – Если только они не решат наступать… – заметил он задумчиво.

– Они не уйдут, сэр, пока мы их не выгоним, – сказал Шарп. – Сегодня была только легкая стычка. Настоящее сражение еще не началось, так что лягушатники вернутся, сэр, обязательно вернутся.

Спать легли у фургонов с боеприпасами. Шарп проснулся разок, когда тлеющие угли костра зашипели под дождиком, потом снова уснул и окончательно пробудился за час до рассвета. Открыл глаза и увидел окутывающий плато легкий туман и в нем серые, размытые фигуры солдат, поддерживающих огонь в костре.

Шарп поделил с майором Таррантом горшок с горячей водой для бритья, надел китель, взял оружие и отправился на поиски кавалерийского полка. На лагерной стоянке гусар Королевского немецкого легиона он отдал полпинты пайкового рома за заточку палаша. Немецкий оружейник склонился над точильным кругом, посыпались искры, и вскоре лезвие тяжелого кавалерийского клинка засияло в тусклой предрассветной мгле. Шарп бережно опустил палаш в ножны и неспешно зашагал обратно, к неясным силуэтам фургонного парка.

Сквозь облако дыма над французскими кухонными кострами просвечивало восходящее солнце. Противник на восточном берегу речки приветствовал новый день ружейной стрельбой, отозвавшейся эхом между домишек Фуэнтес-де-Оньоро. Стрельба, впрочем, скоро прекратилась, поскольку ответа с другого берега не последовало.

На британской стороне артиллеристы нарезали запальные трубки и наполняли мешочки картечью, но французская пехота так и не вышла из леса, чтобы оценить плоды их стараний. Через болотистую равнину проскакал в южном направлении большой отряд французской кавалерии, что не укрылось от солдат Королевского немецкого легиона, но по мере того, как таяли в низинах последние сгустки тумана, ожидающие нападения британцы все яснее понимали, что скорой атаки Массена не планирует.

Часа через два после рассвета вольтижер из французского пикета на восточном берегу реки окликнул британского часового, который, как он знал, укрывался где-то за разрушенной стеной на западном берегу. Самого англичанина француз видеть не мог, но заметил сизый дымок его трубки.

– Годдэм! – позвал он, используя прозвище, придуманное французами для всех британских солдат. – Годдэм![5]

– Лягушатник!

Над стеной с французской стороны возникла пара рук – без оружия. Никто не выстрелил, и спустя мгновение появилось встревоженное усатое лицо. Француз продемонстрировал незажженную сигару и жестами дал понять, что ему нужен огонь.

Часовой в зеленом мундире столь же настороженно высунулся из укрытия, но поскольку и в него никто не стрелял, вышел на мостик, который накануне в бою лишился одной из своих каменных плит.

– Возьми, френчи. – Британец протянул глиняную трубку.

Вольтижер прошел на мостик и склонился над трубкой, чтобы раскурить сигару. Потом вернул трубку вместе с короткой палкой чесночной колбасы. Мужчины по-приятельски покурили, наслаждаясь весенним солнышком. Уже и другие вольтижеры вышли из укрытия, а вслед за ними и успокоившиеся зеленомундирники. Некоторые, сняв башмаки, болтали ногами в речушке.

В Фуэнтес-де-Оньоро британцы старались убрать из переулков мертвых и раненых. Вытаскивая черные от крови, раздувшиеся на жаре трупы из тех мест, где шли самые жестокие схватки, они прикрывали полосками ткани нос и рот. Другие носили воду из реки для страдающих от жажды раненых. К середине утра перемирие стало официальным, и рота безоружной французской пехоты прибыла, чтобы унести своих мертвецов по мостку, который починили с помощи доски, оторванной от водяной мельницы на британском берегу. Ожидавшие у брода французские санитарные повозки отвозили раненых к врачам. Эти повозки создавались специально для такой работы – рессоры у них были не хуже, чем у дорогих карет городской знати. Британцы предпочитали обычные деревенские телеги, на которых раненых страшно трясло.

В саду при таверне, попивая вино и играя в шахматы с капитаном зеленых кителей, сидел французский майор. Возле постоялого двора тыловая команда грузила мертвецов в запряженный волом фургон, чтобы отвезти их на плато и похоронить в братской могиле. Шахматисты нахмурились, когда неподалеку раздался взрыв смеха, и британский капитан, недовольный тем, что смех не утихает, подошел к воротам и потребовал от сержанта объяснений.

– Да это все Мэллори, сэр, – указал сержант на смущенного британского стрелка, ставшего предметом насмешек как французских, так и британских солдат. – Засранец уснул, сэр, и лягушатники погрузили его вместе с мертвяками.

Французский майор взял у англичанина ладью и вспомнил, что как-то раз едва не похоронил живого человека.