Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 66)
– Все так думают. Моя мама из Гуджарата. Ее фамилия Патель – очень частая в наших кругах. Она такая же распространенная, как и Смит – в Великобритании.
Хомяки и убийство
Если мне станет плохо и я почувствую, что «безумные хомячки» крадут мой мозг, то я отправлюсь в больницу в отделение общей психиатрии. Может быть, меня и закроют на замок. Но уровень безопасности там немногим выше, чем в домах большинства людей.
Если я ударю медсестру в этом отделении, потому что решу, что это гигантский хомяк, меня отправят в психиатрическое отделение интенсивной терапии, где будут давать много лекарств, пока я не признаю, что хомяки ненастоящие, а если и настоящие, то меня они больше не очень-то беспокоят.
Если я ворвусь в местный зоомагазин, чтобы убить хомяка-злодея, который пытается украсть мой мозг, то я попаду под арест и окажусь в малозащищенном отделении судебной психиатрии.
Если в процессе я ударю владельца зоомагазина и это приведет к травме головы, когда он попытается остановить меня, я отправлюсь в отделение средней степени безопасности. А если я убью его, то отправлюсь в больницу повышенной безопасности, такую как Брэмворт.
На самом деле это не совсем так. Становится все труднее и труднее попасть в учреждения высокой степени безопасности, и в наши дни подразделения со средней степенью безопасности имеют дело с очень опасными людьми. У вас было бы больше шансов попасть в больницу с высоким уровнем безопасности, если бы хомяк, которого вы пытались убить, являлся знаменитостью или у вас были политические или религиозные мотивы.
За последние двадцать лет в Англии и Уэльсе ежегодно совершалось в среднем 672 убийства. В Шотландии – около 60, а в Северной Ирландии – около 25. Могло быть и хуже. В Южной Африке ежегодно происходит 20 000 убийств, а в Мексике – ошеломляющие 35 000.
Из числа убийств в Англии и Уэльсе около 11 % совершаются людьми с психическими расстройствами. Мне стоит акцентировать это особенной интонацией.
ТОЛЬКО 11 % УБИЙСТВ В АНГЛИИ И УЭЛЬСЕ СОВЕРШАЮТ ЛЮДИ С ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ. ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ПОДАВЛЯЮЩЕЕ БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ КОГО-ТО УБИВАЮТ, НЕ СТРАДАЮТ ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ.
Если вы решите убить своего мужа, потому что он забыл о вашей годовщине, тогда большинство здравомыслящих людей поверят, что тюрьма для вас – вполне подходящее место. Вас приговорят к пожизненному заключению, и судья установит срок, который вы должны отбыть, прежде чем можно будет обратиться в комиссию по условно-досрочному освобождению.
Однако если вы убьете своего мужа после многих лет жестокого домашнего насилия, то ситуация может оказаться не такой однозначной. А если в момент убийства своего мужа вы находитесь в бредовом состоянии и считаете его инопланетянином, намеревающимся уничтожить человечество, тогда большинство людей могут подумать, что тюрьма – совершенно неподходящее место для вас.
В таких ситуациях можно обоснованно сказать, что есть сильное смягчающее обстоятельство: нарушение психики влияет на восприятие, суждения или самоконтроль.
Питеру Сатклиффу («Йоркширскому потрошителю») предъявили обвинение в убийстве, но он все отрицал, заявив, что виновен в непредумышленном убийстве[64] и что у него есть смягчающее обстоятельство. Четыре психиатра сказали, что у него шизофрения. Но судья не хотел ничего слушать. Он отклонил заявление о смягчающем обстоятельстве, и судебный процесс продолжился. В конце концов его признали виновным в убийстве и приговорили к двадцати пожизненным срокам.
Через три года после начала тюремного срока его перевели в больницу Бродмур, он провел там следующие тридцать два года, и его отправили обратно в тюрьму только в 2016 году[65]. Он умер там четыре года спустя. Таким образом, если хомяки придут на зов пациента во время тюремного заключения, вполне возможно, что человека переведут в больницу на лечение.
Если бы Сатклифф заявил, что хомяки заставили его совершить убийства, его, вероятно, признали бы виновным в непредумышленном убийстве с учетом смягчающего обстоятельства. В этой ситуации судья мог бы поместить его в больницу с ограничением свободы (статьи 37, 41), и тогда он с самого начала отправился бы в Бродмур.
Но это односторонний процесс. Это также означает, что его нельзя отправить обратно в тюрьму, если психиатры сочтут, что ему лучше. Единственное, что они могут сделать, – это поддержать его выписку, даже если это произойдет всего через год или два. В общем, вы поняли, какая дилемма. Это вынужденная дихотомия между ответственностью за свои действия и отправкой в тюрьму и отсутствием ответственности за свои действия и отправкой в больницу.
Теперь есть третий путь, но, к сожалению, психиатры не спешат им пользоваться. Он позволяет судье отправить человека в больницу на лечение, все еще назначая тюремный срок. Это молчаливое признание того, что, даже если у вас психическое расстройство, вы все равно можете нести определенную ответственность за свое преступление[66].
Джарвис идеально подошел бы для иллюстрации этого пути, если бы такой вариант тогда был доступен. Психиатры, рассматривавшие его дело двадцатью пятью годами ранее, поставили ему диагноз шизофрения и, в отличие от дела Сатклиффа, убедили суд в том, что он не осознавал свои действия, когда пытался убить жену и убил ее друга. Его поместили в больницу с ограничением свободы (статьи 37, 41), а затем отправили в Брэмворт. Когда вы слышите в новостях, что человека «отправили в психиатрическую больницу строгого режима без ограничения срока», это именно случай Джарвиса. Раздел 37 – это больничный приказ, а раздел 41 лишает меня полномочий (как ответственного врача) выписывать пациента – это может сделать только комиссия по психическому здоровью или Государственный секретарь юстиции.
Примерно через двадцать два года консультант в Брэмворте почувствовала, что Джарвис готов перейти на более низкий уровень безопасности. Я пошел к пациенту, согласился с ее оценкой и поддержал его перевод на более низкий уровень безопасности – ко мне в больницу Святого Иуды.
Моя работа состояла в том, чтобы лечить его, смотреть, как он справляется, и, если все пойдет хорошо, постепенно строить планы относительно его жизни в обществе. Он попал в больницу Святого Иуды с двумя картотечными шкафами для заметок.
Год спустя я получил письмо от одного из администраторов в Брэмворте с просьбой вернуть шкафы, но они так и остались у меня. Прочитав все их содержимое, я почувствовал, что заслужил, чтобы они остались. Это не психиатрический термин, но Джарвис был «своенравным» ребенком. Особой причины для этого не было – судя по всему, его детство было достаточно нормальным. Его родители были счастливы потакать раннему интересу ребенка к зоологии и лишь слегка возмущались тем, что большинство образцов, которые он приносил домой, в конечном счете кремировались в дровяной печи. Они немного больше беспокоились из-за его поведения в школе. Все началось с того, что в начальной школе он кусал других детей, а в средней он начал драться.
Учителя знали, что он трудный ребенок; они всегда знают. «Джарвис – смышленый ребенок, но он проявляет себя не с лучшей стороны. Меня беспокоит его разрушительное влияние на других детей и заметная чувствительность к любым негативным комментариям. Я надеюсь, что школьный психолог поможет справиться с его проблемами и с гневом».
К сожалению, школьный психолог не смог помочь, и его исключили из трех школ, а потом он и вовсе оставил очное обучение.
К этому времени он уже регулярно появлялся в судах за магазинные кражи и «взятие без согласия» чужих вещей: он угонял автомобили, гонял на них ради забавы и оставлял сгоревшими на тихой дороге.
Школьная система расписалась в собственной беспомощности и фактически умыла руки, после того как он ударил ножкой стула учительницу, которая пыталась остановить затеянную им драку с одноклассником. Он был хулиганом, импульсивным и злым подростком. А это не очень хорошая комбинация.
СТРАННО, Я ВСТРЕЧАЛ МНОГО ПСИХОПАТОВ, НАСТОЯЩИХ ПСИХОПАТОВ, КОТОРЫМ НАПЛЕВАТЬ НА ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, И НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛ НИ ОДНОГО ИЗ НИХ, КТО СЧИТАЛ БЫ СЕБЯ ХУЛИГАНОМ.
– Ты попал в плохую компанию? – недоверчиво повторил я при нашей первой встрече.
– Да, – искренне ответил он, – они издевались надо мной с десяти лет. Я просто должен был постоять за себя.
Игры с клеем и растворителями в школе вскоре сменились марихуаной и МДМА, а к пятнадцати годам он употреблял кокаин и героин.
Затем последовали обвинительные приговоры и общественные работы, однако преступления становились все более и более серьезными. Он перешел от марихуаны к наркотикам класса А – непристойное поведение сменилось обвинением в изнасиловании (вердикт: невиновен), а умышленное причинение тяжкого вреда здоровью сменилось умышленным причинением особо тяжкого вреда здоровью (жертва не явилась в суд).
– Я не виновен ни в чем, – сказал он мне.
Его слова звучали очень убедительно, и я полагаю, что он прошел бы любой тест на детекторе лжи.
Его брак оказался трудным. Он познакомился со своей женой в офисе адвоката и убедил ее, что работает на конкурирующую фирму, – их отношения с самого начала строились на лжи. Она оставила его на некоторое время, когда выяснила, что он сидит в тюрьме, а не проводит финансовый аудит в Манчестере, но он просочился обратно в ее жизнь.