Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 65)

– Что ты ему сказал? – спросила она.

Она была мусульманкой. Я хотел спросить ее кое о чем. Мне хотелось знать, как она справлялась с расизмом, как она справлялась с работой в тюрьме. Мне хотелось знать, чувствует ли она себя британкой, чувствует ли она себя преданной своей собственной страной и думает ли, почему люди используют расу для разжигания гнева.

– Я спросил о его поступке, – ответил я.

– Что он сделал? – спросила она. Я почему-то думал, что она должна это знать.

– Он напал на человека много лет назад.

Мы добрались до приемной, и я поблагодарил ее за то, что она проводила меня обратно.

– Он сумасшедший? Так вот почему он ходит к психиатру?

– Нет, он не сумасшедший, – сказал я. – К сожалению. Я бы предпочел, чтобы он был им.

В тот вечер я вернулся домой поздно и сразу направился в свой кабинет. Вошла Либби, мачеха девочек, или belle-mère[63], как мы предпочитаем ее называть.

– Ты какой-то притихший.

– Я не могу это написать, – пожаловался я. – Он был таким…

Я обнаружил, что не могу выразить свои чувства. Я хотел, чтобы она сказала мне, что поскольку я так злюсь на мистера Смита, то не могу больше участвовать в деле и что мне придется взять самоотвод. Я хотел, чтобы она заставила меня отказаться от дела, но Либби этого не сделала.

– Напиши отчет, – сказала она. – Придерживайся фактов. Никаких эмоций. Что бы там ни было.

Я провел субботний день за компьютером, лишь изредка ворча про себя. Я поймал себя на том, что размышляю о двух своих детях-метисах, ранней индуистской церемонии бракосочетания с Джо и о ее родственниках, которые переняли все хорошие британские ценности, какие только существуют.

В тот вечер девочки пришли от матери и ворвались в мой кабинет. Они спросили, чем я занимался.

– Отчетом, – сказал я, пытаясь сохранить и закрыть документ на экране как можно быстрее.

– Ты неправильно написал «женоненавистник», папа, – сказала старшая, слишком юная, как мне показалось, чтобы знать, что значит это слово.

– Нельзя говорить «чурка», папа, – вмешалась младшая.

Я заявил о своей невиновности, сказав, что это прямая цитата.

– Вы когда-нибудь подвергались расизму? – спросил я, когда наконец выгнал их из кабинета.

Они обе остановились у двери.

– Нет, – просто сказала старшая.

Младшая покачала головой.

– Я тоже. Вчера мы ходили в магазин и приготовили тебе карри. Хочешь немного?

Тем же вечером, после лучшего в мире карри с бараниной, я снова открыл отчет. Перед отправкой я изменил одно или два слова, но по сути это оставался негативный отчет, и я знал, что он окажется бесполезен для заказчика. Стоит ли говорить, что я не поддерживал ходатайство заключенного в комиссию по условно-досрочному освобождению?

Несколько дней спустя, как только я вернулся домой с работы, раздался звонок от адвоката.

– Да, я получил ваш отчет, доктор Кейв, – сказал он. Я жду продолжения. – Не думаю, что это точная оценка очевидного прогресса мистера Смита. Вы читали о его работе по управлению гневом?

– Управление гневом? – пролепетал я, думая, может быть, мне тоже нужно пройти этот курс. – Очевидный прогресс? Вы, должно быть…

Я продолжал указывать на то, что отчеты о его успехах были всего лишь свидетельствами о посещении занятий, и совершенно очевидно, что эти занятия ему никак не помогли. Я упомянул о расистских взглядах мистера Смита и его активных и непрекращающихся угрозах мистеру Пателю, но адвоката это не поколебало ни на йоту.

Затем настал решающий момент.

– Вы не собираетесь представлять комиссии мой отчет, не так ли?

– Это дело мистера Смита, доктор, но я бы не советовал этого делать – это совсем не в его интересах.

Несколько лет назад психиатр по имени доктор Эгделл оказался в подобном положении. Его попросили осмотреть пациента В. в охраняемой больнице и сообщить, можно ли его выписать или, по крайней мере, лечить в другом, не так строго охраняемом месте. Пациент примерно десятью годами ранее выстрелил в четырех членов соседней семьи, выстрелил в другого соседа, который пришел на шум, а позже в тот же день выстрелил в еще двух незнакомцев. Пятеро из его жертв погибли.

Доктор Эгделл тщательно изучил историю болезни и обнаружил, что В., даже будучи ребенком, химичил с самодельными взрывчатыми веществами, набивал химикаты в трубку и поджигал их с помощью фитиля. Преступник не понимал, что болен, и рассказал, что всегда возил в своей машине несколько бомб, которые он называл «фейерверками».

Неудивительно, что в результате беседы с ним доктора Эгделла обеспокоило понимание, насколько опасным может быть В., и врач сделал вывод, что пациент не готов к переводу в больницу с легким режимом.

По-моему, звучит вполне логично.

Адвокаты отозвали отчет для комиссии, но не сообщили об этом доктору Эгделлу, который, будучи прилежным человеком, позвонил в офис комиссии по УДО, чтобы убедиться, что его отчет получили.

– Какой отчет? – последовал ответ.

Затем доктор Эгделл позвонил в больницу, в которой тоже отчета не видели, но сказали, что будут рады любой новой информации. Затем он позвонил адвокатам, чтобы попросить разрешения отправить отчет, но сторона защиты отказалась. В этот момент я хотел бы думать, что доктор Эгделл воскликнул: «К черту все!». Но он отправил свой отчет в больницу, а больница отправил его в Министерство внутренних дел. Затем, когда дело В. в конечном счете дошло до суда, В. и его адвокату стало ясно, что почти все видели отчет доктора Эгделла.

Вот тогда-то и взорвался пресловутый фейерверк. В. решил подать в суд на всех, кто находился в радиусе километра от него, и все это дошло до апелляционного суда.

С самого начала было очевидно, что доктор Эгделл нарушил врачебную тайну, поделившись отчетом, но вопрос заключался в том, было ли это неправильно с точки зрения закона.

Как и в случае с Тарасовой, судья пришел к выводу, что доктор Эгделл в долгу не только перед своим пациентом, но и перед всем обществом.

В. проиграл дело. Было установлено, что доктор Эгделл действовал в рамках закона. Его действия были «…необходимы и предпринимались в интересах общественной безопасности, а также для предотвращения преступлений», – заявил суд.

Неделю спустя, тщательно ознакомившись с делом Эгделла, я перезвонил адвокату, который представлял интересы мистера Смита.

– Послушайте, – сказал я, – я тут кое о чем подумал и обсудил это с парой коллег. Я действительно думаю, что мой отчет должны заслушать на комиссии по условно-досрочному освобождению.

И снова адвокат настоял на том, чтобы я соблюдал свой долг по сохранению врачебной тайны.

– Мне кажется, что тут есть много общего с делом Эгделла, – начал я, выкладывая свои карты на стол, – и что мистер Смит находится в тюрьме за насильственное преступление. Мой отчет касается причин его преступления. Комиссия по условно-досрочному освобождению должна принять обоснованное решение о риске, а эксперты не смогут этого сделать без моего отчета.

Я хотел бы, чтобы все было именно так и я бы под присягой сказал, что разговор продолжался около часа, мой собеседник вел себя крайне раздражительно и у меня в ушах звенело слово «судебный процесс».

Потом я позвонил Милтону.

– Эгделл, – сказал он прежде, чем я закончил рассказывать ему историю.

– Это дело я и привел в пример.

– Что ж, ты прав, – сказал он, – это было легко.

И, поскольку я лишь ненамного превосходил его в искусстве светской беседы, разговор закончился вскоре после того, как мы спланировали наш следующий велосипедный маршрут. Я перезвонил адвокату.

– Я подумал, что должен сообщить вам, что отправляю свой отчет в комиссию по условно-досрочному освобождению.

Просто для пущей убедительности я отправил его еще и в тюрьму.

Я встретился с адвокатом примерно год спустя, когда он представлял моего пациента, которого я считал слишком опасным, чтобы отпускать на свободу.

– Как поживает мистер Смит? – спросил я.

– Он все еще в тюрьме, – сказал он без всякого выражения.

Я посмотрел на него, ожидая большего, – он знал, чего я добивался, и пожал плечами.

– Мне не всегда нравится моя работа. Вы можете действовать в интересах пациентов. А я должен действовать по указаниям своих клиентов.

– М-м-м, это, должно быть, тяжело…

Адвокат посмотрел вниз, и на его лице появилось встревоженное выражение.

– Что с вами? – спросил я.

– Как вы думаете, откуда я родом?

– Я не знаю, – сказал я. – Из Греции?