Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 42)

Время от времени я делал какие-то заметки, а затем останавливался, завороженный его комментарием.

– Я ненавидел свою мать. – Его рот все время двигался, а затем начала двигаться и его рука, сначала медленно, а затем с большей частотой. – Вот тогда я их и бил, – сказал он. – А потом я наклонялся над ними и расстегивал ширинку. – И тогда он сделал именно это.

Когда я был студентом-медиком и изучал психиатрию, мы отправились в одну из старых психиатрических больниц, где я присутствовал на обходе отделения. Пациенты находились там в течение многих лет в крайне ненормальной социальной среде. Они утратили представление о нормальном социальном поведении, впрочем, как и персонал.

В СЕРЕДИНЕ ОБХОДА МУЖЧИНА СЛЕВА ОТ МЕНЯ НАЧАЛ МАСТУРБИРОВАТЬ. Я ОГЛЯДЕЛСЯ В ПОИСКАХ ОТВЕТСТВЕННОГО ЛИЦА, ЧТОБЫ ЕМУ ВЕЛЕЛИ ОСТАНОВИТЬСЯ, НО НИКТО ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛ. НА САМОМ ДЕЛЕ НИКТО ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ.

Встреча продолжилась дальше так, как будто ничего необычного не произошло. Позже ко мне обратилась психотерапевт.

– Мы стараемся не предписывать людям, как выражать себя, – искренне сказала она мне.

Но это было целую профессиональную жизнь назад, и я стал довольно требовательным человеком. Я говорю персоналу моего отделения, что мы должны постоянно напоминать нашим пациентам о социально приемлемом поведении.

– Нет, мы не бьем людей, потому что они говорят о нас…

– Да, мыться чаще одного раза в месяц – это очень хорошо.

Роберт теперь находился в полном расцвете сил, и у него нет психического заболевания или странного психотерапевта, которые могли бы оправдать его поведение.

– Пожалуйста, перестаньте мастурбировать, – сказал я, но он ничего не слышал.

– Спросите меня о других преступлениях, – сказал он. – Я могу рассказать вам о старике. Он напоминал мне отчима.

«Остановись, пожалуйста, просто остановись».

Так я и сидел, слушая его и наблюдая, как дергается его рука. Я отложил ручку, снял очки, посмотрел на свои руки и увидел, как они сжались в кулаки.

– Вы должны остановиться, – сказала я тихо и твердо, но в глазах у меня щипало. Я нащупал тревожную кнопку справа от своего колена.

Он не остановился. Он начал рассказывать мне о старой женщине, которая выглядела такой испуганной.

– Она сказала, как приятно принимать гостя.

Я посмотрел в сторону стола и на кнопку тревоги на стене. Я подумал о своей собственной матери, живущей в одиночестве, которая позвонила мне, потому что боялась, что в ее дом могут вломиться грабители.

– Не о чем беспокоиться, мама. Это просто люди на улице. Они не собираются грабить тебя, – сказал я ей тогда. – Пожалуйста, постарайся расслабиться.

Человек, сидевший напротив меня, был совершенно обычным мужчиной, ни старым, ни молодым, из тех, с кем сидишь рядом на работе или в автобусе. Он был совершенно ничем не примечателен. Я слышал свой собственный пульс, учащающийся с каждой секундой. Пациент больше не был реальным, он казался словно вырезанным из картона, тщательно созданным реквизитом для сцены. Ничем не примечательный и незначительный. Я вдруг услышал голос отца в своей голове. «Бен, я знаю, что я бы сделал, если бы кто-то причинил боль тебе или твоей матери».

У него не было никакого психического заболевания. Он не был психопатом. Его жестокость, ужасное садистское насилие оказались тесно связаны с сексуальным влечением. Он не знал ничего о сдержанности.

Затем я услышал голос матери: «Папа ошибается, Бен. Месть – это не правосудие».

ТЕПЕРЬ ОН МАСТУРБИРОВАЛ БОЛЕЕ ЭНЕРГИЧНО. Я СТАЛ ЕГО ИНСТРУМЕНТОМ ДЛЯ СЕКСУАЛЬНОГО ВОЗБУЖДЕНИЯ, ТОЖЕ СВОЕГО РОДА ЖЕРТВОЙ.

«Бен, почему ты хочешь помочь этим людям?»

Если вы хотите, чтобы у ребенка все было хорошо, то заботитесь о нем и дарите ему любовь. Когда он плачет, вы утешаете его; когда у него все хорошо, вы хвалите его; когда он капризничает, вы воспитываете его. Когда он становится старше, вы обучаете, рассказываете, как вести себя в компании, и защищаете от угроз. Вы позволяете ему выстраивать свои границы, совершать некоторые ошибки и исправлять их.

У человека, сидящего напротив меня, никогда не было этих простых преимуществ. Он рассказывал мне о своем детстве. Ему ломали кости, он просто терпел насилие и так называемую дисциплину, он не извлекал из ситуаций никаких уроков. Его отношения с миром выглядели полным хаосом. Он не знал ничего о самоконтроле.

Я же слышал своих родителей.

«Никто не рождается плохим».

«Он психопат. Он должен быть наказан».

В настоящее время он слишком мало походил на человека. Каждая частичка моего образованного разума говорила мне, что он был жертвой, но я не мог воспринимать его таковым. Его мать и отчим бесчеловечно обращались с ним, и вот я тоже снова поступаю с ним так же. Я сочувствовал его жертвам – моя мать была того же возраста, что и одна из них. Он был монстром, и это все, что я в нем видел.

Я прислушался к требованию моего отца о возмездии. Преступник сам принял решение о том, как поступить. Его следовало бы повесить за это. Именно его небрежное безразличие к своим жертвам вышло на первый план[48]. Эта неспособность видеть в них реальных людей. Никто никогда не бесил меня так, как он.

Я почти наяву слышал свою мать: «Он жертва. Ему нужна любовь. Он нуждается в прощении».

Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ ОЦЕНИТЬ ЕГО СОСТОЯНИЕ КАК ПРОФЕССИОНАЛ. НО Я ХОТЕЛ УБИТЬ ЕГО.

Я не желал разговаривать. Я был сосредоточен и отстранен. Мой ум никогда не был так ясен. Я мог бы исследовать себя как бы со стороны. Я был физиологически возбужден, дыхание и пульс участились, а сжатые в кулаки руки тряслись от ярости.

ПРЕКРАТИ.

– ПРЕКРАТИ! – крикнул я.

Он все еще говорил – его рот открывался и закрывался. Его рука все еще дергалась. Единственное, что я знал наверняка, так это то, что он должен замолчать. И перестать двигаться. Его преступления и его возбужденный пересказ тех событий низвели меня до его уровня. Я отбросил либеральные ценности, профессионализм и альтруистическое желание помочь. У нас не было абсолютно ничего общего, кроме наших примитивных побуждений.

Его были сексуальными. Мои – жестокими фантазиями о возмездии и мести.

Мне нужно было перестать слушать и мать, и отца в моей голове. Мне нужно было стать самим собой. Мне нужно было сделать выбор.

Меня воспитывали любящие родители, у меня было хорошее образование. Воспитание, которое я получил, было справедливым и целенаправленным. С философской точки зрения я всегда утверждал, что цена, которую мы платим за жизнь в справедливом и разумном обществе, – это отказ от права на личную месть. И тут зазвучал мой собственный голос.

«Держи эту мысль, Бен. Держи ее крепче».

И тогда я принял решение. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было, вероятно, самое важное решение в моей жизни. Решение, которое определило мои убеждения.

Я нажал коленом на кнопку тревоги. Я взял ручку и бумагу, надел очки, встал и, просто чтобы заглушить его голос, нажал также и кнопку на стене. Я вышел из комнаты для опросов под вой сирены, но все, что я слышал, – это стук пульса в моей голове, который вскоре сменился топотом шести надзирателей в кевларовой форме.

Я учащенно задышал, когда они подбежали, и протянул руку, чтобы остановить их. Я увидел, что у меня дрожит рука, глотнул воздуха и рассказал им, что произошло.

– Так вы подумывали о том, чтобы убить его? – спросил меня позже один из старших надзирателей, его шлем теперь лежал на стуле рядом с ним.

– Да, – признался я. – Полагаю, я думал о том, чтобы убить его.

Он выглядел задумчивым.

– Иногда мне тоже хочется убить заключенных, – сказал он. Я думаю, он пытался меня поддержать. – Важно не то, что мы думаем. Важно то, что мы делаем.

Я до сих пор не уверен, обращался ли он ко мне или разговаривал сам с собой. Но я точно знаю, что за девяносто минут Роберт заставил меня принять позиции обоих моих родителей, и я понял, что они не так противоречивы, как я когда-то думал. Я все еще испытываю сочувствие и гнев по отношению к Роберту, но теперь мои эмоции счастливо сосуществуют рядом друг с другом. Гнев и любовь – близкие друзья.

Фиолетовый человек

Фиолетовый – не самый распространенный цвет в одежде для заключенных. Когда они поступают в тюрьму, на них в основном синие джинсы или одинаковые спортивные костюмы. Иногда они надевают строгие костюмы, но зачастую это делается для того, чтобы произвести хорошее впечатление на судью. Поток заключенных, прибывающих в Кэмпсмур и выходящих оттуда, поистине бесконечен. Большинство заключенных все еще находятся под стражей – они пока не осуждены, и им предстоит отправиться в суд на слушания или на судебные процессы. Те счастливчики из них, которых признают невиновными, уже не возвращаются обратно в тюрьму. А вот виновные возвращаются. Через какое-то время очень легко перестаешь видеть в них отдельных людей, у каждого из которых есть своя история. Они просто становятся чередой тусклых глаз, таящих скрытый гнев, негодование и, возможно, больше всего страх.

«Я хочу метадона».

«Мне нужно немного снотворного».

«Я выпиваю бутылку водки каждый день, у меня случаются припадки, если выпивки нет. Я не могу находиться в общей камере. Я становлюсь жестоким».

«Я слышу голоса».

«Он сам напрашивался. Они пытаются убить меня. Судья все понял неправильно».