Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 41)

– Это трудно объяснить, – сказал он мне. – Я знал, что это больно, но я тогда как будто отрубился от боли.

Понимаю, что все это напоминает фильм ужасов, но я хочу донести до вас мысль о том, что к тому времени, когда вы дойдете до психоза, а затем выйдете за его пределы, вы не сможете прийти в норму. Это не поддается ни разуму, ни логике, ни заверениям, ни какой-либо форме психотерапии. К сожалению, в данном конкретном случае заблуждался я. Я пришел к выводу, что нельзя откусить свой собственный язык, и доказательство моего высокомерия не заставило себя ждать – оно поразило меня мгновением позже.

Каждая секунда тогда превратилась в минуту. Я наблюдал за ним, видел как он высунул язык, а затем прикусил его зубами. Заключенный смотрел на меня. Я думаю, что именно в тот момент он и откусил свой язык.

Он откусил кончик языка своими собственными резцами, а затем выплюнул его в меня.

Это было похоже на полет мяча для гольфа над розовой резиновой дорожкой: кровь, брызги, распыленные клюшкой, язык взлетает к высшей точке, а затем падает… Мой брат кричал, а я прирос к месту, слегка покачиваясь на жаре, зрители пристально наблюдали, как язык коснулся моей голени и медленно скользнул вниз по штанине к ботинку. Мгновение он покачивался на моем отполированном ботинке, как мяч, танцующий вокруг лунки, и наконец остановился на полу.

Я перевел взгляд с куска мышцы, которая когда-то была языком, на рот Ланго. Он уже лежал на боку, и ярко-красная кровь свободно стекала на розовый пол под ним.

Большинство заботливых врачей, без сомнения, подумали бы о тяжелом положении пациента в этот момент. Многие сделали бы что-нибудь умное, что-нибудь, чтобы взять ситуацию под контроль и, безусловно, проявили бы героизм.

Но я потерпел неудачу на всех фронтах, и мне грустно сообщать об этом. Я словно застыл, отстранился от реальности и потерялся в воспоминаниях о человеке, извергавшем свою теплую кровь мне на спину.

В обычной ситуации я бы, вероятно, потребовал бинты и попытался бы остановить поток крови из его рта. Но, увидев, как именно это все произошло, я точно знал, что мои пальцы не должны приближаться ко рту Ланго, по крайней мере до тех пор, пока он в сознании.

Все, что я мог сделать, – это смотреть на лужу крови и подсчитывать, сколько времени пройдет, пока она расползется прямо до моего ботинка. В конце концов мне удалось оторвать взгляд от багрового цунами и поднять голову к смотровому люку.

– Ему понадобится скорая помощь с мигалками.

Я увидел, как люди на той стороне кивнули, и, пока они делали соответствующие приготовления, я покинул розово-красную комнату и позвонил в ближайшую больницу, способную справиться с такой чрезвычайной ситуацией. Я нашел одну клинику с дежурным лор-хирургом. Наконец нас соединили напрямую, и он стал читать мне лекцию о невозможности того, о чем я ему рассказывал. Я внимательно слушал, и каждый раз, когда мне хотелось кивнуть, я сосредоточивался на содержимом пластикового пакета, лежащего передо мной.

Некоторые из моих более просвещенных друзей говорили, что моя ментальная отстраненность была защитным механизмом.

Они ошибаются.

Правда в том, что на самый краткий миг я почувствовал, что кровь действительно попадает на мои ботинки, и это было единственное, о чем я мог думать. Кровь пока не коснулась меня, и я хотел, чтобы этого ни за что не произошло. Мои друзья не знали о ярких образах «Желтого человека», которые я храню в своей памяти.

Кровь не должна была снова попасть на меня. Пожалуйста, только не это.

Я вернулся к комнате, как только Ланго отправили в больницу в сопровождении большого количества полицейских и тюремных служащих.

Некоторые из свидетелей произошедшего засыпали меня вопросами.

– Вы не переведете его, док?

– Я не знаю. Мне так и не удалось с ним толком поговорить.

– Ему нужно поехать в Брэмворт, вот туда. Он из Апминстера.

– Из Апминстера? – Я нахмурился.

– Из Апминстера. Конец окружной черты.

– Я не понимаю, где это.

Тюремный надзиратель рассмеялся про себя и обнял меня за плечи.

– Это около Баркинга.

Как ни странно, он был прав. Ланго отправился в Брэмворт и сейчас все еще там.

Я увидел, как вошла медсестра с большим рулоном синих бумажных полотенец. Я тоже надел перчатки, вошел вместе с ней в комнату и опустился на колени рядом с лужей свернувшейся крови. Мне необходимо было что-то сделать. Нужно было все убрать.

Это событие нужно было вычеркнуть из памяти.

Голоса в моей голове

Когда я слышу о людях, которые совершали ужасные поступки, я чувствую себя морально оскорбленным.

Когда разговариваю с теми же самыми людьми, я обычно могу объяснить, что они сделали это из-за болезни, наркотиков или определенных черт личности.

Я СОЧУВСТВУЮ БОЛЬНЫМ, ОБЕСПОКОЕН ТЕМ, КАК ОБЩЕСТВО СПРАВЛЯЕТСЯ С МАССОВЫМ УПОТРЕБЛЕНИЕМ НАРКОТИКОВ, И ЗЛЮСЬ НА ЛЮДЕЙ С СИЛЬНЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ.

Не уверен, что это логично или научно обоснованно, но мой ответ – типично человеческий, и я думаю, что большинство думает так же.

У большинства психопатов, которых я встречал, было очень трудное детство. Поэтому, познакомившись с Робертом, учитывая, что в то время он мелькал на первых полосах новостей, я ожидал, что столкнусь с хищным психопатом, который в прошлом сам подвергался насилию. Я бы, конечно, чувствовал некоторый уровень морального возмущения, но оно было бы смягчено его ужасным жизненным опытом. Чего я не ожидал, так это того, что наша встреча будет преждевременно прервана. Это был единственный раз, когда мне хотелось убить своего пациента.

Роберт сидел в камере напротив моего кабинета. Именно этот человек тогда смотрел на меня, когда я только начал работать в Кэмпсмуре.

Он находился под стражей почти год и только что был осужден за серию насильственных и сексуальных преступлений в отношении пожилых мужчин и женщин. Он отказался отвечать на вопросы во время допросов в полиции и отказался давать показания в свою защиту. Доказательства его вины, полученные на основе анализа ДНК, были неопровержимы, но никто не понимал, почему он совершил эти преступления. Судья решил отложить вынесение приговора и запросил психиатрическое заключение. Моя работа состояла в том, чтобы предоставить суду хоть какое-то объяснение его действий и определить, был ли он психически нездоров. Когда я описывал ему, кто я и какова моя роль в его судьбе, он слушал, и было видно, что хотел поговорить со мной. Как оказалось, с огромным удовольствием.

– Я могу рассказать вам обо всем прямо сейчас, – сказал он. – На прошлой неделе меня признали виновным.

Я слушал его биографию: рассказы о детстве, об отношениях с родителями и прочими родственниками. Он также поведал мне историю о своем образовании и работе. После развода родителей в отношениях с матерью возникла некоторая напряженность. Она снова вышла замуж, когда ему было около десяти. Отчим избивал его, и, когда его доставили в больницу, у него было сломано шесть костей. Учился он плохо и с четырнадцати лет постоянно попадал в неприятные истории. Он так и не научился контролировать себя. На самом деле он не имел никакого представления о наказании, а шесть сломанных отчимом костей сильно исказили его представление о действительности.

– Я правда не знаю, почему это сделал, – сказал он. – Как будто я был должен. Называйте это принуждением, если хотите.

Он слабо улыбнулся и положил руку на подбородок. Он выглядел почти задумчивым.

– Когда я вхожу в их дома – вот тогда на меня это находит.

– Правда ли, что с самого начала вы ходили по домам жертв с целью их ограбить?

– Да, так все и началось, но все остальное было так захватывающе…

– В сексуальном плане?

– Да…

Я поймал себя на том, что повторяю позу его тела, и выпрямился на стуле, положив руки на стол между нами.

– …и я так возбуждался… – продолжал он.

Капелька слюны появилась в уголке его рта, и я проследил за тем, как она упала на стол, прямо между нами. Я задумался, а не обрызгивал ли он слюной и своих жертв, когда проникал в их дома. Я прочитал заявления двух пострадавших.

«Я сейчас никуда не выхожу. Я лежу без сна всю ночь, прислушиваясь, не войдет ли кто-то».

Он продолжал описывать свои преступления, и в его поведении происходили медленные, явные изменения. Он не столько пересказывал их, сколько переживал всё заново. Человек, с которым я разговаривал, потерялся в своих пороках.

Следующее заявление гласило: «Я чувствовал, что готов покончить с собой после третьей операции на моей скуле… Я теперь все время боюсь».

И он рассказывал мне обо всем. Это было не спорное судебное дело. Он мог сидеть и проигрывать свои фантазии так часто, как ему заблагорассудится. Он рассказал мне, что сделал, поведал мне все, каждое действие, каждый нюанс. Он не упустил ни одной детали. Он описал, как заходил в дома своих жертв, и рассказал мне, что говорил им. А потом поведал мне, что они говорили и как выглядели и почему они «ничего не подозревали».

– Мне это понравилось, – сказал он.

– Что? – спросил я, оторвавшись от разворачивающейся передо мной ужасной истории.

– Мне нравилось, что они ничего не подозревали.

Он описал, во что они были одеты, и их особые приметы. Он продолжал говорить, но я слушал его все меньше и меньше.

– Я должен был сделать это много лет назад…