Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 31)

Я кладу вилку на тарелку.

– Мне очень жаль.

Не думаю, что нашел бы другие слова, и я знал, что этого недостаточно. Это походило на разговор, который у меня только что состоялся с Элейн. Я знал, что есть проблема, но не мог ее исправить. Это было все равно что пытаться сказать моей матери, что все будет хорошо, чтобы успокоить ее. Но все не будет хорошо. Пациентка Джо, маленький ребенок, только что лишилась рук. Слов сожаления и сочувствия просто нет в таких случаях. Или их в любом случае недостаточно.

Я могу только сидеть и восхищаться способностью Джо справиться с тем, с чем не смог я. На самом деле я испытываю благоговейный трепет перед педиатрами, хирургами и онкологами – список длинный, – справляющимися с бесконечными кризисами и разбитыми сердцами.

Мистер Аллен, человек, который порезал своего друга ножом для хлеба, лечился от шизофрении, а затем его лечили от ПТСР. Он действительно хорошо справился.

Я чувствую, что Элейн вряд ли воспользуется возможностью походить на психотерапию. Джо тоже никогда не ходила на консультации. Я тоже. Мы все очень хорошо относимся к людям.

МЫ СПРАВЛЯЕМСЯ СО СТРЕССОМ САМИ – ВОТ И ВСЕ. И МЫ ПРОДОЛЖАЕМ СПРАВЛЯТЬСЯ ВПЛОТЬ ДО ТОГО МОМЕНТА, КОГДА БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕМ.

Проблема в том, что мы не замечаем, когда оказываемся в этом моменте. Врач точно так же, как пациент с психозом, теряет контакт с реальностью. Мы лжем себе о том, что чувствуем, оставляем напряженный день позади и пытаемся забыть обо всем этом, а когда такой вариант не срабатывает, мы обвиняем нашего партнера в своем плохом настроении. Я знаю, я делал именно так.

Отрицание, ссоры и вытеснение. Это то, как мы справляемся, и у нас это действительно хорошо получается.

Мне нужно продолжать собирать вещи. Я поворачиваюсь на стуле и замечаю, что учебник подо мной не совсем подходящего размера. Я подталкиваюсь к книжному шкафу, что позади, и беру первую попавшуюся книгу. Это «Дайсмен, или Человек жребия». Книга под стулом – это тонкий томик Фрейда. Я задумчиво смотрю на нее и кладу поверх другой книги. Я снова сажусь на стул, и, кажется, теперь все хорошо.

Стул не качается.

Я улыбаюсь про себя. Я смотрю на нижний ящик картотечного шкафа и понимаю, что намеренно тяну время. Надо разобрать случаи последних нескольких кварталов. Мне нужен Бетховен. Это будет неприятное чтение. И я это понимаю.

Меня ждет тюрьма.

Тюрьма

– Бен, дорогой, – сказал Энтони. – Я пришел узнать, продолжишь ли ты здесь работать?

– Добрый день, доктор Франклин, – говорю я. – К сожалению, я думаю, что мне пора уходить.

– Ни о чем не жалеешь?

Я смотрю на тюремные дела, лежащие у меня на столе.

– Не жалею, нет. Мне здесь нравилось, но пришло время что-то менять.

– Тебе это не понравится, ты же знаешь.

– Что именно? – спрашиваю я.

– Тебе не понравится быть руководителем высшего звена. В прошлом году меня спрашивали, каким было руководство, и я сказал, что оно просто блестящее.

– Почему ты сказал, что оно блестящее? – спрашиваю я. Я знаю правила игры: такой вопрос нужно задать обязательно.

– Потому что они оставляют меня одного. А ты – лучший тип медицинского менеджера. Им должны заниматься клиницисты.

– Я по-прежнему буду заниматься клинической работой.

– Ладно. Слушай, я слышал, ты ходил на ланч с Элейн. Как у нее дела?

– Ей трудно. Она винит себя. Она справляется только за счет того, что постоянно чем-то занята.

– М-м-м, я так и думал. Слышал о моем появлении в суде? Я добился вердикта о невменяемости.

Я натягиваю намеренно сдерживаемую улыбку.

– Правда, Энтони? Но я не удивлен – ты очень хороший.

Он смеется и говорит, уже уходя:

– Не забывай, ты здесь только благодаря мне.

Это правда. Он определил мой карьерный путь. Я провел кое-какие исследования, будучи ординатором, и он пару раз слышал, как я преподавал этот предмет.

– Найди работу в тюрьме, а потом пройди судебно-медицинскую подготовку, – сказал он мне.

Именно это я и сделал. В тюрьме Кэмпсмур я узнал больше, чем где-либо еще. Я был научным сотрудником. Я уже сдал экзамены в Королевском колледже психиатров, поэтому имел право осматривать заключенных, выписывать рецепты и составлять судебные отчеты. У меня даже был собственный кабинет, но из-за решеток на окнах он напоминал тюремную камеру, хотя там был и стол, и компьютер. Наверное, у архитекторов закончились идеи, или они просто предвидели, что в будущем мы будем запирать в тюрьмах все больше и больше наших сограждан.

Дверь моего кабинета выходила в тенистый атриум, по обеим сторонам которого располагалось множество окон камер, глядящих друг на друга.

КАМЕРЫ СПРАВА ОТ МЕНЯ ПРИНАДЛЕЖАЛИ МОИМ ПАЦИЕНТАМ С ДУШЕВНЫМИ ЗАБОЛЕВАНИЯМИ, КАМЕРЫ СЛЕВА – ОБЫЧНЫМ ЗАКЛЮЧЕННЫМ, А КАМЕРЫ НАПРОТИВ – УЯЗВИМЫМ ЗАКЛЮЧЕННЫМ.

«Уязвимый» в Кэмпсмуре означало «сексуальный преступник». Если вооруженные грабители были первыми среди равных, то уязвимые заключенные занимали самое низкое положениев тюремной пищевой цепочке – ниже, чем у вареного картофеля[37].

«Обычный» означало жестокий и опасный, и я пришел к выводу, что разница между ними и моими психическими больными заключалась лишь в том, что с одними я работал, а с другими – нет.

Количество тяжелых психических заболеваний в тюрьмах не перестает меня удивлять.

Вспоминать те времена немножко странно.

У меня очень хорошая зрительная память, но все, что я могу вспомнить об этом кабинете-камере, – это звук постоянных криков.

– Вы, мерзкие ничтожества, я вас убью! – кричали обычные заключенные из окон слева.

К сожалению, психически больные заключенные, те, что справа, слыша эти голоса, как правило, путались и не могли определить: голоса реальные или это им чудится?

– Заткнитесь! – кричали они. Это приводило в замешательство уже обычных заключенных, потому что те вообще-то кричали не на больных, и то, что они орали на них в ответ, им совсем не нравилось.

– Я, мать твою, не на тебя кричу!

И чем злее становились обычные заключенные, тем больше они кричали, а чем больше заключенных с психическими заболеваниями думали, что на них кричат, тем больше они беспокоились и тем громче кричали в ответ.

Сексуальные преступники почти не попадали в этот бесконечный цикл. Возможно, они изначально были другими. В детстве они не ревели, когда над ними издевались; возможно, они даже не осознавали, что над ними издеваются. Большинство из них вовсе не думали, что виновны в каком-то преступлении. В глубине души все они считали, что человек, над которым они надругались или которого изнасиловали, тайно просил их об этом, или если он не был в том возрасте, чтобы дать осознанное согласие, то он был намного более зрелым, чем среднестатистический десятилетний ребенок. Способность к отрицанию у таких людей всегда поражает меня[38].

«Дети в наши дни, доктор, такие взрослые, вам не кажется?»

Крики очень тревожили меня в течение первого месяца. Ко второму я уже привык. Они стали белым шумом на заднем плане. К третьему месяцу я скучал по ним, когда приходил домой. Это как пение птиц, которое вы замечаете только тогда, когда оно прекращается.

Я помню, как однажды вечером, вскоре после начала работы в тюрьме, я смотрел в атриум через свои решетки. Я поймал взгляд мужчины, стоявшего, словно мое отражение, в окне прямо напротив. Мы посмотрели друг на друга, мне сразу стало не по себе, и я отвернулся.

УДИВИТЕЛЬНО, НАСКОЛЬКО МЫ АДАПТИВНЫ, ЧТО ПРИВЫКАЕМ К ЛЮБОЙ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЕ, В КОТОРУЮ ПОПАДАЕМ.

К концу первого года в тюрьме я был вполне счастлив в своей маленькой комнате со столом и компьютером. Похоже, архитекторы оказались умнее, чем я думал, заставив нас всех жить в одинаковых маленьких каморках.

Две вещи делали мое пребывание там терпимым. Во-первых, у меня была связка ключей, и я мог возвращаться домой, когда захочу. Иногда, на самом деле довольно часто, я похлопывал по своей связке с ключами, просто чтобы убедиться, что они все еще на месте. Во-вторых, в кабинете висело несколько вертикальных жалюзи. Таким образом, я мог регулировать их и смотреть налево на обычных заключенных или направо – на заключенных с психическими заболеваниями. Но при этом я больше не хотел, чтобы меня видел тот человек напротив. Однако я не мог знать, что судьбоносная встреча должна была произойти достаточно скоро.

До того как я познакомился с системой, мой консультант Вики решала, какие случаи я буду рассматривать. Мы раньше работали вместе в больнице Святого Иуды, и она была для меня кем-то вроде наставницы.

– Вот, Бен, взгляни на этого парня.

Я открыл тюремное досье и просмотрел запись о регистрации заключенного. Он прибыл накануне вечером, и медсестра отправила его в медицинский центр, потому что беспокоилась о его психическом состоянии.

Информация о его здоровье, собранная при поступлении в тюрьму, оказалась довольно поверхностной. В досье фиксировалось все в том виде, в каком заключенный сам сообщил, поэтому данные часто бывали крайне неточными. Я думаю, что заключенные зачастую и не понимали, зачем они тут оказались. Затем в досье описывалась история болезни, факты употребления наркотиков и алкоголя, а также, поскольку анкета была разработана для всех тюрем, подробная информация о гинекологическом анамнезе и беременности.

Честно говоря, открывая папку, я надеялся, что это будет серийный убийца.