То покарать его уже не сможем.
Достойный Цезарь здесь с большим искусством
О жизни и о смерти рассуждал.
Мне кажется, что он считает басней
Все, что известно нам о преисподней,
Где добрые отделены от злых,
Которых мучат Фурии в местах
Бесплодных, отвратительных и страшных.
Поэтому злодеев содержать
Он хочет в муниципиях под стражей,
Боясь, что в Риме их спасут друзья,
Как будто те, кто к этому способен,
Сосредоточены в одной столице,
А не по всей Италии живут;
Как будто дерзость не смелеет там,
Где ей сопротивление слабеет.
Коль верит он, что налицо опасность,
Совет его нелеп, а коль не верит
И страху чужд в отличие от всех,
То нам самим его страшиться нужно.
Отцы, я буду прям. На ваших лицах
Написано стремленье возложить
Все упованья ваши на бессмертных,
Хоть помощь их стяжают не обетом
Или плаксивой женскою молитвой,
Но мужеством и быстротой в решеньях.
Тому, кто смел, им стыдно отказать;
Зато им ненавистны лень и трусость.
А вы боитесь наказать врагов,
Которых в доме собственном схватили!
Что ж, пощадите их и отпустите,
Оружье им вернув, чтоб ваша мягкость
И жалость обернулись против вас!
О, все они — недюжинные люди
И согрешили лишь из честолюбья!
Давайте ж пощадим их и простим!
Да, если бы они щадили сами
Себя иль имя доброе свое,
Людей или богов, и я бы тоже
Их пощадил. Но в нашем положенье
Простить их — значит провиниться хуже,
Чем те, кого вы судите сейчас.
Вы были б вправе совершить ошибку,
Когда б у вас в запасе было время,
Чтобы ее исправить, заплатив
За промах запоздалым сожаленьем.
Но мы должны спешить. И потому,
Коль вы хотите жизнь отчизны нашей
Продлить еще хотя б на день один,
Я требую, чтоб ни минуты жизни
Вы не дали злодеям. Я сказал.
Ты нас, Катон, наставил, как оракул.
Пусть будет так, как он решил.
Мы были
Не в меру боязливы.
Если б не был
Он доблестен, мы б в трусов превратились.
Достойный консул, действуй. Мы — с тобой.
Отцы, я при своем остался мненье.
Умолкни.
Что там?
Цезарю письмо.
Откуда? Пусть его прочтут сенату.
Оно от заговорщиков, отцы.
Во имя Рима вскрыть его велите.
