Бен Джонсон – Пьесы (страница 157)

Любовника держать на расстоянье И всяческими выдумками страсть В нем разжигать, как делала ты прежде, Хоть и тогда в том не было нужды. Как делала я прежде? Да. Припомни Твои рассказы о ревнивце-муже, О неусыпных слугах, робкий шепот И напускной испуг, чуть хлопнет дверь. Еще бы! Чем запретней наслажденье, Тем соблазнительней. Наглец бесстыдный! Меня впускала ты через окно, Хотя могла велеть открыть ворота. Что? Я тебя впускала? Я? Да, ты. Когда ж потом на ложе мы всходили, Тобою вышколенная служанка Врывалась с криком: «Госпожа, ваш муж!» — И прятала меня в сундук иль печь, Где без толку я корчился, тогда как Твой смирный петушок торчал в поместье, А если б даже он и не уехал, То шесть сестерциев[202] глаза и клюв, Как соколу колпак, ему б закрыли. Речь грязная твоя тебе под стать, Подлец, самовлюбленный хам, скотина! Ого! А как еще назвать тебя, Кто, имя доброе навек утратив, Чужую честь злословьем отравляет, Чернит чужую славу? Убирайся И в лупанарах мерзостных предместий, Где, обнищав, ты будешь жить отныне, Сочувствия у потаскух ищи. Я вижу, мне тебя унять придется, Сорвать твою трагическую маску.[203] Ну, вот что, госпожа Киприда: полно Разыгрывать невинность предо мной. В обман я вновь не дамся, даже если Венеру ты затмишь красой. Сдавайся Или, клянусь тебе Поллуксом... Ба! Лаиса стать Лукрецией решила?[204] Клянусь тебе Кастором, нет. Прочь руки Иль не в себя, как сделала бедняжка, А в грудь твою всажу я эту сталь, Милейший мой Тарквиний. Ты бледнеешь? Ты взялся за кинжал? Вот и прекрасно. Ведь на меня поднять оружье проще, Чем на сенат, откуда ты с позором Был изгнан, став посмешищем для Рима. Вот где свою отвагу доказать Ты мог бы, если б не был жалким трусом. Ты знаешь, Фульвия, что от тебя Я все стерплю, что надо мной имеешь Ты власть. Но ею злоупотреблять Не надо. Да, я знаю это так же, Как знает и сенат, что все ты стерпишь. Клянусь богами, за, твои попреки Заплатит мне сенат, как ни досадно, Что тем, кого и так я ненавижу, Придется мстить и за твою вину. Прощай. Хотя твое высокомерье