Чу!
Синьор Корвино!
Зовет. Ему отдайте. — Здесь он, сударь.
Принес жемчужину.
Ну как здоровье? —
Скажи ему — две дюжины карат.
Он не поймет; ведь слух его покинул.
Одна отрада — видеть вас.
Скажи —
Есть и брильянт.
Вы лучше покажите,
Вложите в руку, — он тогда поймет.
Он осязанье сохранил еще,
Видали, как схватил?
Увы, бедняга!
Какой плачевный вид!
Ну, полно, сударь:
Слеза наследника подобна смеху
Под маской.
Как, ужели я наследник?
Не оглашать я клялся завещанье,
Пока он жив. Но тут пришел Корбаччо,
Потом Вольторе и еще другие...
Их было множество — не перечесть!
Все, как один, наследства домогались,
Но я воспользовался тем, что звал он
Ежеминутно вас: «Синьор Корвино!»,
Схватил перо, чернила и бумагу,
Спросил: «Наследник кто?» — «Корвино». — «Кто
Душеприказчик ваш?» — «Корвино». Тут он
Замолк совсем, кивая головой
От слабости. Я счел кивки согласьем
И всех других ни с чем домой отправил;
Им только и осталось что ругаться.
О Моска дорогой!
Он нас не видит?
Не лучше, чем слепой арфист. В лицо
Не узнает ни друга, ни слугу,
Хотя бы тот кормил его, поил;
И тех, кому дал жизнь иль воспитал,
Не помнит он.
Так у него есть дети?
Ублюдков с дюжину; их в пьяном виде
С цыганками бродячими прижил он,
С жидовками да нищенками, сударь.
А вы не знали разве? Ведь известно,
Что карлик, шут и евнух — все его.
Он истинный отец всех домочадцев,
Кроме меня; однакож ничего
Им не оставил.
Так... Он нас не слышит?
Да что вы! Вот сейчас вы убедитесь!
Тебе бы сифилис еще подбавить,
Чтоб унесло тебя ко всем чертям!
Распутством заслужил ты, чтобы он
Сгноил тебя насквозь, с чумой в придачу. —
Поближе станьте. — Пусть бы уж закрылись
Навек твои глаза с их мерзким гноем,
Похожие на двух осклизлых жаб!
А кожа на щеках твоих обвислых —
Не кожа, шкура... — Помогайте, сударь! —
Совсем как кухонное полотенце,
Что стало жесткой тряпкой на морозе.
Иль прокопченная насквозь стена,
Рябая от дождя.
