Бен Ааронович – Летнее зелье (страница 34)

И я поцеловал её — просто мимолётное прикосновение, в порядке вежливого предложения.

— Давай посмотрим, сможем ли мы пока оставить это всё метафоричным, — сказала Беверли, что, по сути, и есть история моей жизни. — Тот факт, что мы близки, означает, что мы проходим через немедленный и непроизвольный набор взаимодействий — верно?

— Верно, — сказал я. — Немедленный и непроизвольный.

— А теперь представь, что ты так же близок к совершенно незнакомому человеку, — сказала она. — Что произойдёт дальше?

— Я отступлю, — сказал я.

— А если ты не можешь? Что если они буквально не вылезают у тебя из лица? — спросила она.

— Тогда мне пришлось бы предпринять меры, не так ли?

— Именно, — сказала Беверли и поцеловала меня.

Я поцеловал её в ответ — немедленное и добровольное действие. Это длилось не так долго, как мне хотелось бы, потому что Беверли отстранилась, чтобы посмотреть на меня поверх солнцезащитных очков, её губы изогнулись в улыбке.

— Но если бы ты застрял в метро, тебе, возможно, пришлось бы терпеть такую близость с незнакомцем, верно? — сказала она. — Потому что все эти вещи зависят от обстоятельств, не так ли?

Я заметил, что её тёмно-карие радужки были отмечены янтарными и золотыми крапинками вокруг зрачков.

— То есть это вроде личного пространства? — спросил я.

— Только более… географически, — сказала Беверли.

Потому что в любую другую ночь она могла бы беззаботно бежать по тропе, не заботясь ни о чём. Столкнуться с такой враждебностью было для неё шоком, поскольку Беверли, по словам Беверли, обычно ходит, куда захочет.

Я указал, что мне пришлось вытаскивать её из лап богини реки Тем и её дочерей, потому что она невольно вторглась на их территорию, но Беверли отмахнулась от этого новым каскадом браслетов.

— Это было небольшое недоразумение, — сказала она. — И, кроме того, мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Которое было?

Она откинулась на спинку стула и протянула руку, чтобы постучать ногтем по моей бутылке.

— Пей свой скрампи, — сказала она. — Мы идём на вечеринку.

Я сделал, как мне сказали, и осушил бутылку. Затем я последовал за Беверли через забор и вдоль границы старого фруктового сада к приходскому залу. Впереди слышалось что-то похожее на большой пабный шум. Древесный дым лениво поднимался в тёплом воздухе, и я понял, что сейчас увижу вблизи, что происходит, когда хорошие люди Рашпула выходят на улицу.

Или, по крайней мере, как это делает половина семьи Марстоу.

Как мне позже объяснила мама Доминика, это не было точно спланировано. Семья Марстоу, будучи столь же распространённой и настойчивой, как грибок, уже вышла добровольцами в поисковые группы. Когда пришла новость, что Ханну и Николь нашли, добровольцы собрались в деревенском зале, чтобы ждать дальнейшего развития событий. Естественно, учитывая хорошие новости, был необходим праздничный напиток.

К полудню жёны, родители, мужья и партнёры начали приезжать из домов в Лемстере, Херефорде, Ладлоу и Киддерминстере. Лишив графство, по оценкам Доминика, около трети таксистов и около половины парикмахеров. Многие привезли с собой еду, и складные столы вынесли из общинного зала в поле сзади, чтобы все могли поделиться. Поскольку людей было много, включая массу детей, казалось разумным устроить сбор и сделать пару заездов в супермаркет. В какой-то момент кто-то решил, что было бы хорошо построить костёр — а если уж строить костёр, то можно устроить и барбекю.

Папа Доминика, будучи двоюродным братом Энди Марстоу, считался одним из семьи, поэтому он был обязан уговорить одного из доступных офицеров поддержки общины не пускать журналистов.

На поле было пара сотен человек, когда мы перелезли через самодельный перелаз. Я посмотрел на толпу, на складные столы, покрытые мисками, подносами и фольгой, на ряды бутылок, на детей, бегающих между ног взрослых, и, о да, на бабушек — мама Доминика плюс полдюжины её приятельниц, устроившихся на паре садовых кресел, которые были привезены бог знает откуда.

— Это странно знакомо, — сказал я, потому что вы могли бы поместить мою маму прямо в центр, и она чувствовала бы себя как дома — хотя пресность еды была бы для неё небольшим шоком.

— Не правда ли? — сказала Беверли. — Не хватает только приличной аудиосистемы.

— А вот и он, — закричала женщина. — Вот он, мой грёбаный герой.

Джоанн, бледно-светлые волосы, колючие от пота, одетая в свободное джинсовое платье, двинулась ко мне и бросила мне руки на шею. Открытая бутылка сидра, которую она несла, врезалась мне в спину, и мне пришлось обнять её, чтобы она не упала.

— Боже, ты красивый, — сказала она и поцеловала меня пьяным поцелуем — в губы, к счастью, без языка. — Я бы и Доминика поцеловала, — сказала она, не ослабляя хватки. — Но не знаю, как он к этому отнесётся.

Я почувствовал дрожь, пробежавшую по её спине, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я крепко держал её минуту, пока она тряслась, а затем она резко мягко оттолкнула меня и удержала на расстоянии вытянутой руки. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

— Надо тебя как следует напоить, — сказала она.

— Где Ханна? — спросил я.

— Где-то там, — сказала она. — С кузинами.

— А Николь?

— Всё ещё в больнице, бедняжка — температура, — сказала Джоанн, и в её тоне определённо была нотка самодовольства, когда она сказала, что Ханна перенесла это гораздо лучше, чем её подруга. Затем она потащила меня за руку в поисках алкоголя — манёвр, который выродился в грубое спиральное движение, которое, вероятно, закончилось бы тем, что мы споткнулись о стол, если бы Беверли не вмешалась и не предложила нам пару бутылок её бутлегерского скрампи.

Беверли небрежно положила руку мне на плечо и оставила её там.

Джоанн оглядела её с ног до головы и ухмыльнулась мне.

— О, тебе повезло, парень, — сказала она. — Ты должен наслаждаться этим, пока можешь — и что бы ты ни делал, никогда, слышишь, никогда не позволяй никому указывать тебе, кого трахать. — С этими словами она снова побрела в толпу.

— Салют покорителю героев, — сказала Беверли и подняла свою бутылку, чтобы чокнуться.

— Sic transit gloria mundi[91], — сказал я, потому что это первое, что пришло мне в голову. Мы чокнулись и выпили. Могло быть и хуже. Я мог бы сказать Valar Morghulis[92].

Беверли взяла меня за руку.

— Давай посмотрим, что здесь за еда, — сказала она.

Оказалось, что она включает в себя удивительно большое количество пасты. Пока мы накладывали себе на бумажные тарелки, я увидел кучку детей, слонявшихся под тентом у приходского зала, и узнал Ханну. Я быстро осмотрелся и без труда обнаружил Энди Марстоу — он не стоял рядом, но определённо держал её в поле зрения.

Мне бы хотелось быстренько переговорить с ней. Но опрашивать ключевого свидетеля, не говоря уже о ребёнке, минуя старшего следователя, было бы дисциплинарным проступком — не говоря уже о серьёзном нарушении этикета.

Беверли, когда мы поели, решила, что нам нужно на чём-то посидеть. Поэтому мы проскользнули в тёмный, пахнущий смолой зал, чтобы посмотреть, что можно раздобыть. Наложенные карты OS всё ещё были приколоты к пробковой доске, а последние поисковые зоны всё ещё были нарисованы меловыми карандашами на пластиковом покрытии. Я проследил маршрут, который мы проделали от Вайтвей-Хеда до реки Лагг, где Беверли изобразила Арвен[93]. Покхаус-Вуд был обыскан, как и Школьный лес — особенно недалеко от того места, где пропал тайник Стэн. И древнее городище железного века Крофт-Амбре тоже было обыскано. Главный вопрос был: где девочек держали семь дней? Глядя на карту, я предположил, что Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу будут смотреть к северу от гребня. Я постучал по месту, где, хотя оно и не было отмечено, я знал, что находится «Пчелиный дом», — они почти полностью упустили из виду эту область.

Возможно, стоит нанести ещё один визит. И если мне удастся выудить из Хью ещё немного истории, тем лучше.

Беверли позвала меня по имени, и я обернулся, чтобы увидеть, как она пытается вытащить стопку складных стульев из-под полки. Ей пришлось нагнуться, чтобы ухватиться, и я наблюдал за игрой мышц под кожей её обнажённой спины, пока она не прорычала, чтобы я перестал бездельничать и помог ей.

Мы вынесли стулья на улицу, где все, кроме двух, были радостно приняты и розданы нуждающимся, немощным и немного подвыпившим.

Около пяти Доминик и Виктор подъехали с только что зарезанной овцой в кузове «Ниссан Техникал». На безумную секунду я подумал, что это часть дела, но Энди и ещё пара мужчин схватили её и поволокли в дальний конец поля, где проходила вечеринка. После двадцати минут обсуждения появились ножи и вертела, и я убедился, что нахожусь настолько далеко от разделки, насколько возможно. Доминик присоединился ко мне.

— Это деревенская штука, — сказал он. — Они все отчаянно пытаются доказать, что они не кучка изнеженных горожан.

— Ты не пойдёшь помогать Виктору?

— Я шесть месяцев проработал на свиноферме, — сказал Доминик. — Мне нечего доказывать — поверь.

На зажарку овцы может уйти удивительно много времени, особенно когда слишком много поваров. Но к 7:30 аутентично жирные куски баранины уже раздавали вместе с выбором между цельнозерновым хлебом из каменной муки и дешёвым белым пластиком «Моррисонса». Я взял цельнозерновой и последний комок английской горчицы, выскребенный из банки.