Бекки Чамберс – Долгий путь к маленькой сердитой планете (страница 72)

Его образованные пикселями глаза нашли глаза Корбина. Тот молчал. Маркус продолжал:

– Через две десятидневки Ситте предстояло совершить перелет с Титана на Землю. Клетки амби. Обыкновенно она не совершала такие дальние перелеты, но сейчас за ценный груз ей предложили оплату вдвое больше обычного. От такой работы Ситта отказаться не могла. Вся беда в том, что мерзавцы на грузовом причале не проследили за тем, правильно ли установлены изолирующие прокладки. Это случилось еще до того, как ГС обеспокоился транспортировкой опасных амби. Бюрократам наплевать на проблему до тех пор, пока она не начинает оказывать влияние на значительное количество их избирателей. – Маркус вздохнул. – Полагаю, ты уже сам догадался, что произошло.

– Прокладки лопнули, – сказал Корбин.

Маркус кивнул.

– Я сожалею.

И Корбин действительно почувствовал сожаление – ему стало жалко Ситту. Хорошо хоть отравление амби означало мгновенную смерть. Скорее всего, Ситта даже не успела ничего понять. И все же, каким бы печальным ни был этот рассказ, он не давал ответа на главный вопрос.

– Это не объясняет, почему ты решил клонировать себя.

– Разве? – удивился Маркус. – Ситта погибла, и вместе с ней погибла единственная надежда на семью, которая у меня была. Похоронив все мысли о Ситте, я вместо этого сосредоточился на ребенке, который мог бы быть у меня.

– Ты мог бы взять приемного ребенка.

– Мне была нужна моя собственная плоть и кровь. Доказательство того, что кто-то любил меня настолько, что согласился создать вместе со мной новую жизнь.

– Ты мог бы найти суррогатную мать, – презрительно фыркнул Корбин. – Мог бы встретить другую женщину.

– Да, уверен, что ты сможешь мыслить так же ясно в разгар траура по своей погибшей жене, – отрезал Маркус.

Ну вот, это уже был тот отец, которого знал Корбин. По крайней мере теперь он оказался на знакомой почве.

– И где ты это сделал? – спросил Корбин. – Где находился тот резервуар, в котором ты меня вырастил?

– На Стежке. Забрав все, что отложили мы с Ситтой, я отправился на Стежок.

– Стежок. Замечательно.

Стежок, пограничная колония, служил пристанищем для самых темных слоев сообщества модификантов. Даже одно только посещение Стежка неизменно приводило к придирчивому допросу и могло завершиться тюремным сроком, если об этом путешествии прознавали в ГС. Существовало очень немного законных оснований побывать в подобном месте.

– После того как ты… ну, после того как ты появился, я пробыл там еще несколько месяцев, затем вернулся домой.

– Как ты объяснил появление новорожденного ребенка?

– Я сказал, что встретил в Порт-Кориоле женщину. Мы провели вместе ночь, и не успел я опомниться, как у меня родился сын. Сказал, что твоя мать не имела возможности воспитывать ребенка, поэтому я забрал тебя к себе. Я выбрал неускоренный процесс выращивания зародыша, поэтому потребовалось девять месяцев на то, чтобы ты полностью сформировался, и впоследствии ты развивался обыкновенными темпами. Не было никаких оснований ставить мои слова под сомнение. Мои родственники списали все на то, что я не оправился от горя; впрочем, я в любом случае мало с ними общался. Что касается родных Ситты… они после этого больше не хотели иметь со мной дела. Начнем с того, что я им с самого начала не очень-то нравился, и, наверное, им совсем не понравилась мысль, что я разделил ложе с другой женщиной вскоре после гибели их дочери.

Корбин поднял руку, останавливая отца. Меньше всего его беспокоили семейные драмы.

– Ты сказал, неускоренный процесс выращивания. Есть во мне что-либо такое, что было ускорено?

Доктор Шеф заверил Корбина в том, что в его теле не было ничего необычного, но он хотел быть полностью уверен.

– Нет, – покачал головой Маркус. – Техник, который сделал… техник, которого я нанял, постоянно пытался убедить меня добавить кое-какие усовершенствования, но я твердо стоял на своем. Ты абсолютно такой же, как и я. Со всеми моими изъянами.

– Так вот в чем дело, да? – подался вперед Корбин.

– Что, какое дело?

– Ты никогда не прощал мне ошибки. Разбитая лабораторная колба, грязный носок на полу, пролитый стакан сока. Неважно, как хорошо я вел себя в школе и как хорошо учился. Я приносил домой учетную карточку почти с одними «отлично», но ты обращал внимание на единственное «удовлетворительно».

– Я просто хотел, чтобы ты был как можно лучше.

– На самом деле ты хотел, – медленно произнес Корбин, – чтобы я исправил все те ошибки, какие ты совершил сам. Ты не хотел, чтобы я стал самостоятельной личностью. Ты хотел, чтобы я стал улучшенной копией тебя.

– Я думал…

– Я был ребенком! Дети ошибаются! И это не прекратилось и тогда, когда я повзрослел; ты не переставал повторять, что гордишься мною и что я все делаю правильно. Для тебя я был экспериментом. Тебя никогда не удовлетворяли положительные результаты, ты просто выискивал просчет, приводящий к выдаче ошибочных данных.

Маркус погрузился в долгое молчание.

– Я горжусь тобой, Артис, – наконец сказал он. – Хотя, понимаю, это слишком мало и слишком поздно. Я не могу вернуться назад и стать для тебя отцом лучше, чем я был. – Он поднял взгляд на сына. – И все же есть одно обстоятельство, и я ему очень рад.

– Какое же?

Печально усмехнувшись, отец обвел взглядом голые стены тюремной камеры.

– Такое, что здесь нахожусь я, а не ты. – Он вздохнул. – Мне сказали, что тебе пришлось подать прошение о предоставлении гражданства.

– Да. На весь следующий год я привязан к одному из членов нашего экипажа.

– Тебе повезло, – заметил Маркус. – Если не считать Ситту, у меня никогда не было друзей, которые пошли бы ради меня на такое.

Корбин неуютно заерзал.

– Она мне не друг, – сказал он. – Больше того, она меня презирает. Просто это чуточку недостаточно для того, чтобы оставить меня гнить в квелинской тюрьме.

– Напрасно ты недооцениваешь себя, Артис. Даже такие отталкивающие ублюдки, как мы, заслуживают общества. – Маркус усмехнулся. – Кстати, это слова моей жены.

Корбин испустил что-то похожее на смешок.

– Хотел бы я познакомиться с ней, – сказал он. Вдруг его осенила одна мысль. – Хотя если бы она осталась жива, меня бы не было.

– Не было бы, – согласился Маркус. – Но я рад, что ты есть.

«Вот как? Неужели ты променял бы ее на меня, если бы знал наперед?»

– Какой срок тебе дали?

– Двенадцать стандартов, – сказал отец. – Из тюрьмы я выйду уже стариком. Но все будет хорошо. Пока что со мной обращаются неплохо. И у меня есть моя собственная отдельная камера. Я наконец смогу прочитать те книги, на которые прежде не хватало времени.

Корбин заметил на лабораторном столе высохшую капельку водорослей. Хорошо, что можно было сосредоточить на ней внимание.

– Еще одно, – сказал он, соскабливая капельку.

– Да?

– Мой день рождения. Это действительно день моего рождения? Или, точнее, день, когда меня достали из резервуара?

– Да. А что?

– Не знаю. Это не давало мне покоя. – Корбин обвел взглядом лабораторию. – А теперь мне нужно приниматься за работу.

– Да, конечно, – поспешно согласился Маркус. – В любом случае тюремщики вот-вот должны были сказать мне, что сеанс подошел к концу. – Его взгляд наполнился мольбой. – Быть может… быть может, мы еще…

Какое-то время отец и сын молча смотрели друг на друга. Их разделяли не только пиксели и расстояние.

– Не знаю, – наконец сказал Корбин. – Может быть.

Маркус кивнул.

– Береги себя, сын.

Он помахал рукой. Изображение исчезло. Пиксели вернулись в проектор.

Некоторое время Корбин сидел, слушая пульсирующее гудение чанов с водорослями. Затем он взял со стола скриб, открыл программу-журнал и быстро добавил запись:

«25 октября. По-прежнему мой день рождения».

– Ты сегодня какой-то задумчивый, – заметила Лови.

– Вот как? – удивился Дженкс.

– Да, – сказала Лови. – У тебя складка на лбу, которая появляется, когда что-то тебя беспокоит.

Дженкс потер лоб.