Басов Сергей – 17-я бригада или боевые пловцы КЧФ СССР (страница 7)

— Видал фильдеперца? — хмыкнул Бахыч, закидывая вещмешок на плечо. — Если у них так майор подтягивается, то что полковники могут делать, а?

— Слышал, — тут же подхватил Евлан, — что ихние полковники по десять раз на хую отжимаются.

Секунда — и вся четвёрка, сбросив напряжение, взорвалась смехом. Смех был нервный, но настоящий — как выдох после удара.

Собеседование с «покупателями» прошло быстро и почти безлико. Вопросы — как под копирку: спорт, учёба, прыжки, водолазка, драки… Ответы — такие же стандартные, но с попыткой приукрасить, где можно, и не провалиться там, где нельзя.

Когда всё закончилось, четвёрка снова собралась вместе. Только теперь в их круге что-то уже было не так.

Евлан стоял чуть в стороне, ссутулившись, и смотрел куда-то под ноги.

— Чё нос повесил, Виталь? — первым не выдержал Лёлик.

Евлан медленно поднял глаза.

— Да… этому хрену всё понравилось, — протянул он. — А потом комсомольский билет открыл…

Он усмехнулся, но как-то криво.

— Увидел выговор. Спрашивает — за что. Ну я ему и выдал… бабка, мол, билет за икону спрятала, забыла. Взносы платить надо — билета нет. Пришлось сказать, что потерял. Ну и… влепили.

Он пожал плечами.

— Потом бабка нашла. Только толку… выговор-то остался.

Боуш тихо присвистнул.

— Да… напиздохвостила бабуля. И что теперь?

— Хуй его знает, — коротко ответил Евлан. — Рожа у «покупателя» была такая… будто я ему лично зарплату не выдал.

Повисла пауза. Никто не шутил. Никто не спорил. Каждый уже понимал — решается не просто распределение. Решается, кто с кем дальше пойдёт по этой жизни… хотя бы на ближайшие три года. Именно в этот момент дверь серого домика скрипнула и распахнулась. На пороге появился Гайдаржи. В руках его был список. Гул разговоров стих сам собой.

— Товарищи новобранцы! — рявкнул он. — Сейчас зачитаю фамилии. Кого назову — берёт вещи и выходит строиться в колонну по трое.

Голос у него был тот же — металлический, без права на возражение. Он начал читать. Фамилии сыпались одна за другой — быстро, чётко, без пауз.

Сердце у Бахыча вдруг неприятно дёрнулось. Он сам не понял почему — вроде всё уже позади: медкомиссия, барокамера, собеседования… А сейчас стало тревожно, как перед прыжком в неизвестность.

«Только бы вместе…» — мелькнуло у него.

— …Боуш…

— …Лёлик…

— …Бахыч…

Каждое знакомое имя звучало как короткий выстрел — и одновременно как облегчение. Но… Евлана не было. Список закончился. Гайдаржи сложил бумагу. И в этот момент всё стало ясно. Без слов и объяснений.

Радость от того, что они попали в бригаду, тут же угасла, будто костёр накрыли мокрым брезентом. Внутри стало пусто и тяжело. Пацаны переглянулись. Никто ничего не сказал. Они просто подошли к Евлану. Обняли его — крепко, по-мужски, без лишних слов. Бахыч поймал себя на странной мысли: хочется что-то сказать — важное, правильное… но в голове пусто. И всё, что есть — это злость на какую-то сраную бумажку с выговором, которая так жестоко обошлась с его другом.

Евлан держался спокойно, без истерик, без жалоб. Только взгляд стал чуть тяжелее. Он по очереди посмотрел на каждого. И кивнул. Мол, всё нормально. Идите у нас теперь разные дороги. Пацаны развернулись и молча пошли за вещами.

Евлан остался стоять. Один. Он не окликнул их. Не сделал ни шага вслед. Только смотрел — долго, пока их спины не растворились в общей массе новобранцев.

Путь Евлана

Спустя некоторое время друзья узнали, что Евлан попал в отряд боевых пловцов особого назначения, основной задачей у отряда была защита стратегических и важных объектов от водолазов диверсантов. Стал он действительно хорошим специалистом, даже немножко прикоснулся к большой политике. Когда в декабре 1989 года на Мальте проходили переговоры Горбачёва и Буша старшего, Евлан и его отряд обеспечивали противодиверсионную защиту наших кораблей. Переговоры прошли «успешно» - в скором времени огромная империя приказала долго жить тому, что от неё останется, а сама тихо, во сне, отошла в иной мир. Но и по сей день изрядное количество людей искренне сожалеют о её кончине.

Основной базой отряда Евлана был Севастополь, где он честно отслужил положенные три года, после чего вернулся домой и скорее всего зажил счастливой жизнью на гражданке. Боуш и Бахыч больше никогда не встречались с Евланом, так уж сложилось – жизнь разметала по разным уголкам. Лёлик, возможно и встречался с ним, но нам об этом доподлинно не известно.

Ещё по дороге к новому дому

Дальше всё произошло быстро и как-то буднично, будто речь шла не о начале новой жизни, а о банальной пересадке с маршрута на маршрут. Тридцать новоиспечённых моряков, нагруженных вещмешками, шинелями и ещё не обношенной формой, под неусыпным взглядом Гайдаржи были организованно загружены в автобус. Никто уже не задавал вопросов — их просто вели, и они шли.

Автобус дёрнулся, заурчал и повёз их через ночной город к железнодорожному вокзалу. За окнами мелькали редкие огни, тёмные силуэты домов, какие-то поздние прохожие. Внутри же было тихо — усталость брала своё.

На вокзале всё прошло без суеты: выгрузка, короткая команда, и уже через несколько минут они сидели в обыкновенной электричке, следующей в сторону Очакова.

— Погоны пришить. Всем, — коротко бросил Гайдаржи, проходя вдоль лавок.

И вагон ожил. Откуда-то появились иголки с нитками, кто-то ругался, не попадая в плотную ткань, кто-то уже ловко стягивал стежки, словно занимался этим всю жизнь. Сквозь усталость прорезалась странная сосредоточенность: каждый понимал — время пацанов закончилось, началось время мужчин.

— Смотри, криво пришьёшь — выебут по помидоры, — буркнул Боуш, глядя на косо пришитый погон на шинели Бахыча.

— Скажу, что ты меня так научил… — тихо огрызнулся тот, стараясь не уколоть палец.

Гражданские попутчики изредка поглядывали на них — кто с интересом, кто с лёгкой усмешкой, кто с каким-то непонятным уважением. В вагоне пахло железной дорогой, новой военной формой и ещё чем-то — едва уловимым, наверное это были остатки запаха гражданской жизни.

Электричка мерно стучала колёсами, убаюкивая. Кто-то задремал прямо с иголкой в руках. Кто-то просто уставился в тёмное окно, где отражалось его же, ещё непривычное новое лицо.

Уже глубокой ночью, когда время перестало ощущаться, взвод спешился на какой-то безлюдной станции. Ни вывесок, ни голосов — только редкие фонари и тишина, в которой звуки шагов казались громче обычного.

Там их уже ждали. Два крытых грузовика, чёрные, глухие, с плотно натянутыми тентами, стояли, словно безмолвные пасти, готовые проглотить очередную партию.

— По машинам! — прозвучала команда.

Залезали молча. Металл под ногами глухо звенел, брезент скрипел, чьи-то плечи упирались в чьи-то спины. Через минуту в кузове стало тесно, тепло и душно. Тент захлопнули. Свет исчез. Двигатели взревели. И колонна тронулась.

Ехали в полной темноте, в плотном, вязком молчании. Только гул мотора, редкие толчки на кочках и дыхание десятков людей рядом.

Кто-то на ощупь нашёл щель в брезенте и приник к ней глазом.

— Нихуяшеньки не видно… — тихо прошептал он. — Темнота одна…

Бахыч сидел, уткнувшись лбом в холодную металлическую дугу, и слушал. Слушал мотор. Слушал, как кто-то рядом посапывает. Слушал собственные мысли, которые впервые за всё это время начали складываться во что-то внятное: назад дороги уже нет.

Прошло, наверное, не более получаса. Вдруг что-то изменилось. Сначала — запах. Свежий, влажный, солёный.

— Море… — кто-то тихо выдохнул.

Потом — остановка. Глухой удар тормозов.

Снаружи послышался скрежет металла, короткие команды, чьи-то шаги по железу. И ещё один звук — новый, незнакомый: низкое урчание, будто где-то рядом дышал большой железный зверь.

Грузовик снова тронулся. Но уже иначе. Медленно. Очень медленно. Передняя часть вдруг накренилась вниз, и все в кузове непроизвольно подались вперёд.

— Опа… — прошептал кто-то.

Машина ползла, словно по наклонной плоскости, и под колёсами уже чувствовался не грунт и не асфальт, а что-то другое — гулкое, металлическое, отдающееся в ноги. Потом — лёгкое покачивание. Едва заметное. Но его невозможно было спутать ни с чем.

— На воду заехали… — тихо сказал Боуш.

— Паром, что ли… — ответил Лёлик.

И в этот момент почти все поняли: их грузовик въехал на судно.

Аппарель за спиной с тяжёлым лязгом поднялась и захлопнулась. Звук был такой, будто отрезали последний путь назад.

Снаружи раздались короткие, отрывистые окрики.

— Швартовы!

— Давай!

— Есть!

Где-то рядом послышался плеск воды. И ещё раз — глубоко, глухо. Судно дрогнуло. И медленно, почти незаметно, начало движение. В темноте кузова никто уже не говорил. Каждый слушал. Как работает двигатель. Как где-то рядом дышит море. Как тихо покачивается железо под ногами. И как вместе с этим покачиванием что-то внутри окончательно отрывается от прежней жизни.