Барбара Морриган – Чудовище и чудовища (страница 51)

– Я тут на прошлой неделе встретил своего дружка из столицы, он в канцелярии работает. Поболтал с ним немного, и вот, письмецо мне передал. В Ва’Као твоя подружка, там приют для раненых лошадей. Говорят, уже пару месяцев там работает, и вроде как даже неплохо.

– Я… спасибо, тейна Вамэ, – пролепетал Такута.

– Слушай, парень, – продолжил старик, – у меня тут ячмень дозревает через неделю. Помоги с уборкой, а потом можешь ехать, если захочешь.

– Спасибо, – выдохнул Такута, – но я пока не решил.

– Не решил он, – нахмурился старик, – я два года назад жену похоронил. С тех пор вообще человеческий облик потерял. Нельзя человеку одному быть, неправильно это. Такие люди уже не люди вовсе, а монстры какие-то. Когда один, то душа будто бы засыпает. Ты уже вон какой лоб здоровый, а всё таскаешься с мрачным видом и не говоришь ни с кем. Думаешь, я не вижу, что ты до хрена учёный? Видали мы таких. Такие ни в жизнь не будут коров доить да кукурузу собирать. Уж не знаю, чего там у тебя такого приключилось, что тебя так жизнь потрепала, но ты кончай с этим. Ты это сам наверняка знаешь, что человек во всём отражается. Что делает, куда ходит, о чём думает. И в тех, кого любит. Вот ты хоть кого-нибудь любишь?

– Я не знаю, – Такута потупил взгляд, – не приходилось как-то в жизни думать об этом.

– Ну и дурак же ты, Двенадцать тебя разбери, – рявкнул тейна Вамэ, – во-первых, хоть себя полюби, а во-вторых, научись уже башкой думать. «Не знаю», – передразнил он Такуту, – кто знать-то будет? Для чего тебе Двенадцать котелок дали? Чтобы есть в него? Человек всегда всё знает, просто врать себе не надо, вот и всё.

– Тейна Вамэ, а ваша жена… Какой она была?

– Хорошей женщиной, – сухо пробормотал старик, – но страдала всю жизнь.

– От чего?

– Двенадцать её одарили или прокляли, я уж не знаю. Она говорить не могла от рождения, но всё понимала, и даже слишком. Вот ты слова не проронишь, а она уже знает, что ты хочешь сказать. Видит твои мысли. В городе как об этом узнали, так все её стали сторониться. Считали невесть кем, будто она чудовище какое. А я её сразу приметил, не любил разговорчивых людей. Они всё болтают без умолку, а понимать друг друга не хотят. Мы с Хайму больше тридцати лет вместе прожили. Люди её боялись просто до смерти потому, что она их истинную суть видела, вот эти все мысли тёмные, которые у тебя глубоко внутри сидят. А я не боялся. У меня мысли разные, но они все мои, а значит, что в них плохого может быть? Вот такой я человек. Надо будет – могу всем напоказ выставить, и пусть только скажут что-нибудь! Лучше уж в их глазах быть чудовищем, чем не быть собой.

– Тяжело, наверное, так жить, – понимающе проговорил Такута.

– Нелегко, конечно. У неё в голове целый мир был, и иногда взгляд такой тоскливый становился – видно было, как хочет что-то сказать, а слова не идут. Но она писала много, каждый день. Иногда думаю, что за всё золото, потраченное на чернила, можно было бы целый коровник купить.

– И вы всё читали?

– Не всё. Она для меня столько писем написала, я их все прочёл. Иногда заходил к ней в комнату и остальное читал. Она никогда не возражала. Но ты же не знаешь всех мыслей людей? Вот и я не мог знать. А вот старая ведьма могла, – усмехнулся он, – да хранит её огонь.

– Думаю, она была хорошим человеком, – улыбнулся Такута.

– Все мы монстры в какой-то степени, – отмахнулся старик, – но я ни разу не пожалел, что с ней связался. Если тебе интересно будет, то её комната на втором этаже стоит нетронутой. Можешь почитать, только писем ко мне не трогай. Не на что тебе там смотреть, – подмигнул тейна Вамэ.

Такута не мог поверить, что у него наконец-то появилась возможность встретить человека, похожего на него, пусть и не лично. После того как тейна матэ покинул Мару, его переполняло такое отчаяние и пустота, что ему хотелось просто сбежать от всего этого, лишний раз не напоминая себе о напрасности своих стараний. Ему казалось, что и жизнь его была напрасна, и отчасти поэтому он всё же принял решение бежать от неё. Хотя, конечно, главной причиной был приближающийся суд и смерть единственного существа, державшего его в Маре. Выезжая за её ворота, Такута чувствовал, как оставляет за спиной что-то мутное, чёрное и вязкое, не дающее ему спокойно дышать. Неужели это тот самый город, в который он приехал несколько лет назад? Яркий и шумный, с каменистыми улочками и гирляндами бумажных фонарей вдоль домов, с загорелыми лицами и звучанием барабанов, доносящимся из трактиров… Теперь Мара казалась совсем другой. Тёмной, холодной и чужой. Может, всё дело было в том, что Такута из прошлого верил, что многое обретёт здесь, но нынешний Такута понимал, что он всё потерял.

Конечно, бегство на запад не помогло забыться и не очистило сознание от болезненных воспоминаний. Зато ароматные настойки и полный отказ от какой-либо рефлексии хотя бы на время заглушили их. Ещё и приглашение тейна Вамэ пришлось как нельзя кстати – тяжёлый труд помогал очистить разум и постепенно стереть из памяти очертания прошлой жизни, а вместе с ней – и прошлые надежды, всю жизнь терзавшие Такуту своей несбыточностью.

Однако, только лишь он оставил мечты найти хоть крупицу того мира, которому сам принадлежал, судьба сыграла с ним вот такую нелепую шутку. Кто бы мог подумать, что именно здесь он наткнётся на следы женщины, что когда-то переживала то же, что и он?

Такуте нравилось вечерами устраиваться в приземистом кресле в комнате хинэ Хайму, жены тейна Вамэ, и открывать случайную страницу в плотном журнале, исписанном аккуратным почерком.

«Двенадцать, за что вы наказываете меня? Неужели я сотворила что-то настолько плохое, что живу теперь с этой ношей?

Вчера проповедник выставил меня на улицу. Сказал больше не появляться. Но где же мне теперь искать духовного единения с вами? Храм был для меня домом, но теперь и там мне нет места. А я ведь даже не пыталась заглянуть в его душу! Про него многое говорят, много плохого и грязного. И я часто замечала что-то в его глазах, но тут же отводила взгляд. Я не искала ничьих секретов! Это было лишь способом быть кем-то вне дома, встречать людей, которые меня не осудят. Но я снова ошиблась. Куда же мне теперь пойти?»

«Иногда чужие мысли просто сводят с ума. Я не могу их не слышать, но не знаю, как с этим справиться! Хорошо, что я всегда могу спрятаться в тишине природы и побыть в одиночестве.

Часто думаю – кем бы я была без своего недуга? Да и как это вообще можно представить? Я ведь никогда себя не знала другой. Думаю, что я была бы окружена друзьями, и они бы смеялись над моими искромётными шутками. Я, конечно, не шутница, но, может, тогда была бы… А ещё продавала бы цветы! Помню время, когда могла это делать. Как же мне нравилось! Но кто будет покупать цветы у такого чудовища, как я? Вот пытаюсь иронизировать над собой, но всё равно слёзы текут… До чего же я глупая.

Но самое важное, что я бы сделала, будь я обычным человеком – это пела бы песни! В Храме Двенадцати, на улицах, в нашей гостиной и прогуливаясь по берегу океана. Я ведь недурные стихи писала в юности. И куда всё это делось…

Но будь я обычной, я бы не встретила своего мужа. Не написала бы этих бесконечных страниц, раскиданных по столу (не забыть наконец-то прибраться!). И… не знаю, что ещё могло бы быть хорошего. Могла бы сказать, что не была бы собой, но мне так часто кажется, что быть мной – это наказание…»

«Сегодня перебрала свои старые тетрадки, вспомнила, как любила складывать рифмы в детстве, и решила всё же написать что-нибудь. Получилась даже целая песня. Жаль только, что никто её не услышит. А может, оно и к лучшему?

Море шумит в моих венах, как ветер меж скал, Чайки ресниц реют над океаном очей. Сколько бы, милый, ты в мире себя ни искал, С каждой дороги вернёшься как прежде – ни с чем. Дыханье моё ровный курс задаёт парусам, И белый песок расстилается прямо у ног. Сколько бы, милый, ты книг о себе ни писал, Нужные строки вовек подобрать бы не смог. Волны волос моих стелются вдоль берегов, Руки мои простираются сотней путей. Приходи ко мне, милый, устав от извечных бегов, Помолчим в тишине, что рождалась среди этих стен.

Мир становится сложным, чужим, ускользая от нас день за днём.

Помолчим о тебе. Обо мне. И о нём».

С трудом отрываясь от чтения заметок, в которые он с каждым днём всё сильнее погружался, Такута отправлялся в свою спальню на чердаке уже глубокой ночью, рискуя снова провести день в состоянии сонной мухи. Но ему было невообразимо интересно погружаться в мир совсем незнакомой ему женщины, которая на всё смотрела своим особым взглядом. Он испытывал радостное волнение, будто бы нашёл что-то очень ценное среди бесконечных песчинок на берегу.

В один из вечеров Такута спустился на первый этаж, когда на небе уже давно зажглись звёзды, а назойливые мотыльки принялись слетаться на свет фонарей на веранде. Неожиданно Такута обнаружил там тейна Вамэ, сидящего на ступеньках и перебирающего струны домбры.

– …Сколько бы, милый, ты книг о себе ни писал, нужные стро… – старик запнулся, не попав по струне, – строки вовек, – он снова оступился и немного раздражённо закончил строчку, – вовек подобрать бы не смог! Тьма тебя разбери, проклятое ты корыто! – выругался он на притихшую домбру.