Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 57)

Да, Артур Баскервиль был богат, хорош собой и одарен всеми благами мира. Но, увы, особым умом он не отличался.

– Постойте! – Карандаш О'Коннелла летал по странице. Он поднял глаза. – Все это весьма интересно, но давайте-ка по порядку. Вернемся к убийству Армадейла. Как я понимаю, когда лорд Баскервиль лишился чувств, она убедила бедного болвана бежать, а затем убила его светлость шляпной булавкой. Хотя погодите. На лице Баскервиля не было обнаружено синяков…

– Да ему могли хоть горло перерезать – доктор Дюбуа все равно бы не заметил, – сказала я. – Впрочем, надо отдать ему справедливость: он искал причину смерти, а не легкий отек на челюсти или подбородке. Лорд Баскервиль был поразительно неуклюж. Скорее всего, он был весь в синяках, порезах и ссадинах.

– Отлично. – О'Коннелл черкнул в блокноте. – Итак, Армадейл сбежал – полагаю, переоделся местным жителем и спрятался в холмах. Странно, что он не уехал из Египта.

– И оставил любовницу? – возразила я. – Сомневаюсь, что молодой человек находился в здравом уме. Рассудок у него помутился, и он в ужасе от содеянного вконец растерялся. Признаться он не мог при всем желании – ведь тогда его возлюбленную могли обвинить в пособничестве. Но, когда леди Баскервиль вернулась, он не выдержал. Пришел ночью к ее окну, где его заметил Хасан. Глупец пытался шантажировать леди Баскервиль – он, конечно, видел, к какому окну подошел Армадейл. Следующей ночью она избавилась от обоих: с Армадейлом расправилась в пещере, где он назначил ей свидание, а с поджидающим ее Хасаном – на обратном пути. Понятно, почему наутро она выглядела такой уставшей.

– А как же…

– На сегодня довольно, – сказала я, поднимаясь. – С Артура достаточно острых впечатлений. Мэри, вы не могли бы остаться с ним и убедиться, что он заснул? Наша достопочтенная сестра милосердия сейчас отдыхает, но, как только она проснется, я пришлю ее сменить вас.

Когда мы выходили из комнаты, я заметила, как Артур протягивает Мэри руку. Она покраснела и опустила ресницы. Что ж, я свое дело сделала, теперь очередь за ними. Избегая укоризненного взгляда мистера О'Коннелла, я направилась в гостиную.

– Осталось еще несколько вопросов, заслуживающих нашего внимания, – сказала я, усаживаясь в кресло. – Я не хотела в присутствии Мэри обсуждать смерть ее матери.

– Весьма разумно, – одобрительно сказал Карл. – Я благодарен вам, фрау профессор, за…

– Не стоит благодарности, Карл, – ответила я, задумавшись на мгновение, за что именно он меня благодарит. Впрочем, меня это не слишком занимало.

Я собиралась продолжить, но тут дверь открылась, и в комнату вошел мистер Вандергельт. Со вчерашнего дня он сильно осунулся. Мы не знали, что сказать, пока Эмерсон, проявив необычайное великодушие, на которое он иногда способен, не произнес mot juste[34]:

– Вандергельт, вам нужно выпить!

– Вы настоящий друг, профессор, – со вздохом сказал американец. – Пожалуй, так я и сделаю.

– Она прогнала вас, мистер Вандергельт? – сочувственно осведомилась я.

– В выражениях, от которых покраснеют и погонщики мулов, – ответил он. – Надула она меня, что и говорить. Вы, должно быть, думаете, что я сам виноват, старый болван.

– Вы были не единственной ее жертвой, – заверила я его.

– Aber nein[35], – воскликнул Карл. – Я всегда считал ее достойнейшей…

– Поэтому я и отказался от вашего предложения сопровождать меня, – сказал Эмерсон – он стоял у стола и наливал виски страдальцу Вандергельту. – Ваше почтение к даме могло ослепить вас пусть на долю секунды, но даже маленькая заминка могла стоить нам жизни.

– От моих услуг вы, понятное дело, тоже отказались, – мрачно сказал Вандергельт. – И правильно сделали, профессор: если бы я ее там увидел, то был бы настолько обескуражен, что прирос бы к месту.

Эмерсон вручил ему бокал, и Вандергельт кивнул в знак благодарности, прежде чем продолжить.

– Представляете, эта вертихвостка считала, что я по-прежнему на ней женюсь! А когда я сказал, что, при всем уважении, вынужден изменить свое решение, принялась осыпать меня проклятьями. Чувствовал я себя подлецом, но, боже правый, друзья мои, жениться на женщине, которая уже отправила на тот свет первого мужа, попросту неразумно. Всю жизнь будешь сомневаться, нет ли какого привкуса у утреннего кофе.

– И не очень-то разумно провести двадцать, а то и тридцать лет в ожидании семейного счастья, – сказала я. – Не огорчайтесь, мистер Вандергельт. Время залечит раны, и судьба вам еще улыбнется.

Мои участливые слова оказали на американца благодатное действие, и его хмурое лицо просветлело. Он посмотрел на меня и в знак признательности поднял бокал.

– Так вот, я хотела поговорить о смерти мадам Беренджериа, – продолжила я. – Надеюсь, вас не огорчит новость…

– Еще один бокал виски – и даже новость, что акции «Амальгамейтед Рейлроудз» упали на двадцать пунктов, меня не огорчит, – ответил мистер Вандергельт. Он протянул Эмерсону пустой бокал. – Не выпьете со мной, профессор?

– Пожалуй, не откажусь, – ответил Эмерсон и смерил меня недобрым взглядом. – Вандергельт, выпьем за женское коварство.

– И я к вам присоединюсь, – весело сказала я. – Эмерсон, иногда твои остроты не совсем уместны. Мистер О'Коннелл сидит как на иголках с карандашом наготове. Объясни же, в своей неподражаемой манере, смысл сказки, о которой мы говорили вчера, и почему эта на первый взгляд невинная история послужила поводом для убийства.

– Ну хорошо, если ты настаиваешь, Пибоди, – сказал Эмерсон.

– Настаиваю-настаиваю. А я пока исполню роль кельнерши и подам вам напитки.

Я взяла у Вандергельта пустой бокал. Эмерсон со смущенной улыбкой подал мне свой. Бедняжка, до чего легко им вертеть. Он готов растаять от малейшего знака внимания.

– Можно и мне воспользоваться вашей добротой, мэм? – спросил О'Коннелл.

– Разумеется, – любезно ответила я. – При условии, что вы не дадите волю ирландской непосредственности по отношению к кельнерше.

Благодаря моей шутке в комнате окончательно установилась непринужденная обстановка. Пока я разносила джентльменам напитки, не обойдя своим вниманием и Карла, который поблагодарил меня улыбкой, Эмерсон начал свой рассказ.

– В некотором смысле смерть леди Беренджериа можно назвать превосходным примером горькой иронии судьбы, поскольку у бедной женщины и в мыслях не было обвинять леди Баскервиль в убийстве. Как и все достопочтенные луксорские дамы, которые в безграничном христианском милосердии только и делают, что перемывают косточки другим представительницам слабого пола, она знала о репутации леди Баскервиль. «Сказка о двух братьях» осуждала прелюбодеяние, а не убийство, и в нашем случае попала в самую точку. Сердце в кедровом дереве – это сердце влюбленного, уязвимое, ранимое, не сомневающееся во взаимности. Но, когда предмет поклонения предает влюбленного, тот становится беззащитен. Лорд Баскервиль доверял своей жене. И даже после того, как его чувство угасло, он не думал от нее защищаться. Вероятно, благодаря своей природной проницательности и чуткости мадам Беренджериа уловила смысл этой метафоры. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, не выпади столько испытаний на ее долю.

Я с любовью смотрела на мужа, и слезы затуманили мне зрение. Как часто люди, которые не знают Эмерсона, неверно судят о нем. Какие нежные, тонкие чувства скрывает он под маской свирепости.

Не заметив моего волнения, Эмерсон отхлебнул виски и перешел на более прозаический тон:

– В первой части «Сказки о двух братьях» рассказывается о неверной жене, которая очерняет одного человека в глазах другого. А теперь, джентльмены и Пибоди, сравните этот сюжет с нашим злополучным треугольником. Как я уже сказал, метафора точная – вот только из-за угрызений совести леди Баскервиль истолковала ее неверно. И решила, что ей грозит разоблачение. А что может быть проще, чем подмешать смертельную дозу опиума в бутылку бренди? Одним убийством больше, одним меньше – не все ли равно? Она и так совершила три. Кому навредит смерть какой-то там зловредной старухи? Всем будет только лучше.

Эмерсон закончил свой монолог, и в комнате воцарилось молчание. Затем он обратился к мистеру О'Коннеллу, чей карандаш так и скользил по бумаге.

– У вас есть какие-нибудь вопросы? – спросил он.

– Секундочку, только запишу последние реплики. «Кому навредит смерть какой-то там…»

– …зловредной старухи, – подсказал Эмерсон.

– Старый болван, – пробормотал мистер Вандергельт, уставившись в пустой стакан.

Открылась дверь, и в комнату вошла Мэри.

– Он заснул, – с улыбкой обратилась она ко мне. – Я так рада за него. Он будет счастлив стать лордом Баскервилем.

– А я рада за вас, – ответила я, лукаво посмотрев на нее.

– Но как вы узнали? – воскликнула Мэри, трогательно покраснев. – Мы еще никому не рассказывали!

– Я всегда знаю о подобных вещах…

К счастью, я не успела продолжить, так как в это мгновение Карл фон Борк подошел и встал рядом с Мэри. Он обнял ее за плечи, а она прильнула к нему, и ее румяные щеки еще больше порозовели. Она вся сияла.

– Мы должны поблагодарить вас, фрау профессор, – сказал Карл, и кончики его усов радостно закрутились от счастья. – Неприлично говорить об этом столь скоро после трагического происшествия, которое мы тут с вами обсуждали. Но у моей дорогой Мэри нет никого на белом свете, и я нужен ей. Не сомневаюсь, что вы будете ей верным другом, пока не настанет счастливый час, когда я смогу забрать ее к себе…