Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 58)
– Что? – вскрикнул Эмерсон, воззрившись в изумлении на Карла.
– Бегорра! – разразился ирландским проклятием мистер О'Коннелл и швырнул карандаш в другой конец комнаты.
– Старый болван, – сказал мистер Вандергельт пустому стакану.
– От души поздравляю вас, – сказала я. – Конечно, я обо всем уже знала.
– Тебе не приходило в голову, – спросил Эмерсон, – что у тебя сложился обширный круг знакомств в тюрьмах по всему миру?
Я задумалась.
– Совсем нет. Кажется, я знаю двоих, нет, троих, включая кузена Эвелины, которого арестовали в прошлом году в Будапеште. Не так уж и много.
Эмерсон усмехнулся. Он пребывал в прекрасном настроении, и у него на то были все основания. Чудесные пейзажи, успехи по службе, открывающиеся перед нами перспективы – все это не могло не способствовать его беспримерно славному расположению духа.
Со времени описываемых событий прошло два с половиной месяца, и мы направлялись домой. Мы сидели на палубе парохода «Рембрандт»; ярко светило солнце, белогривые волны, курчавясь, расходились из-под носа корабля, который решительно рассекал воды в направлении Марселя. Остальные пассажиры сбились в кучку на самом дальнем конце палубы (вечно путаю, корма это или полуют). Как бы то ни было, все они расположились там, оставив нас в одиночестве. Я не возражала против доставшегося нам уединения, однако не могла взять в толк, чем им не угодили наши мумии. Бедняжки, в конце концов, мертвы.
К тому же они изрядно отсырели. Именно по этой причине Эмерсон каждый день выносил их на палубу сушиться. Мумии покоились в своих ярко разукрашенных саркофагах, безмятежно глядя на солнце, и, несомненно, чувствовали себя превосходно – недаром их верховным божеством когда-то был бог солнца Ра-Хорахте. Он удостоил своих почитателей последней милостью, позволив им прожить еще несколько веков в величественных залах нашего храма науки – музея.
Увы, гробница так и не оправдала наших надежд. В том, что когда-то она служила царской усыпальницей, сомнений не было: для простолюдина ее планировка и убранство были слишком роскошны. Но кто-то возненавидел ее первого обитателя: все до единого портреты и надписи с именами были разбиты вдребезги, а мумии и погребальной утвари и след простыл. Какой-то предприимчивый жрец из последующей династии превратил гробницу в семейный склеп. А еще позднее потолок обвалился, и погребальную камеру затопило. Мы обнаружили останки не менее десяти мумий, все они были в той или иной степени повреждены, при всех были найдены украшения и амулеты. Месье Гребо при разделе трофеев проявил редкую щедрость, и Эмерсону достались самые жалкие и отсыревшие мумии. Теперь певица Амона, принцесса Сат-Хатхор, и Яхмос, первый прорицатель Мина, наслаждались последними деньками на солнце.
В день нашего отъезда Карл и Мэри сочетались браком. Эмерсон вел Мэри к алтарю, я была подружкой невесты, а мистер Вандергельт – шафером. Мистер О'Коннелл на церемонии не присутствовал. Я не опасалась за его разбитое сердце: он был слишком добросовестным репортером, чтобы стать хорошим мужем. Его заметка о свадьбе вышла в каирской газете и на этот раз отличалась не язвительностью, а драматизмом, ведь то была последняя глава истории о фараоновом проклятие.
Как я говорила Эмерсону, любимое занятие – лучшее лекарство для сердечных ран. Мистер Вандергельт явился прекрасным подтверждением этого тезиса, хоть мне и кажется, что он никогда не испытывал к леди Баскервиль серьезных чувств. Он подал прошение в Ведомство древностей на продление концессии лорда Баскервиля и вовсю планировал следующий сезон.
– Ты намерен принять предложение мистера Вандергельта возглавить его экспедицию? – спросила я.
Эмерсон, который лежал в шезлонге, надвинув шляпу на глаза, только фыркнул в ответ. Я попробовала зайти с другой стороны.
– Артур – лорд Баскервиль – позвал нас погостить у него летом. Он скоро найдет замену утраченной возлюбленной; молодой человек с его наружностью и средствами не будет испытывать недостатка в дамском обществе. Мэри правильно сделала, что отказалась выйти за него замуж. Луксор стал ее домом, и она питает живой интерес к египтологии. Она значительно умнее Артура – такой брак не принес бы им счастья. Должна сказать, что мать Артура мне понравилась. Я была очень тронута, когда она заплакала и поцеловала мне руку в благодарность за спасение своего мальчика.
– Сразу видно, что это женщина не большого ума, – сказал Эмерсон из-под шляпы. – Твое безрассудство едва не стоило юноше жизни. Если бы ты спросила его…
– Кто бы говорил! Я не спрашивала тебя об этом, Эмерсон, но теперь мы одни, поэтому признавайся: ты до последнего дня не знал о виновности леди Баскервиль. Весь этот вздор об уликах и умозаключениях был основан на ее признании. Если бы знал, то был бы начеку и не позволил бы ей подлить лауданума тебе в чашку.
Эмерсон сел и сдвинул шляпу назад.
– Признаюсь, я сглупил. Но откуда мне, черт возьми, было знать, что ее служанка имела пристрастие к опиуму и снабжала этим снадобьем хозяйку? Раз ты знала, могла бы меня и предупредить.
– Я не могла этого предвидеть, – сказала я, в свойственной мне манере уходя от обсуждения. – Подумать только, какая ирония. Если бы Атия не страдала пристрастием к опиуму, она могла бы стать очередной жертвой в длинном списке леди Баскервиль. Но, хотя она сталкивалась с госпожой во время ночных прогулок, ее рассудок был чересчур затуманен снадобьем, чтобы понять, кто перед ней. На роль свидетельницы она не годилась.
– Раз уж мы заговорили об этом, – сказал Эмерсон, полностью проснувшись и заняв оборонительную позицию, – почему ты начала подозревать леди Баскервиль? И не говори мне, что дело в интуиции.
– Я уже объясняла. Все дело в кровати Артура. Кроме того, – добавила я, – мне нетрудно вообразить, что может толкнуть женщину на убийство мужа.
– Или наоборот, Пибоди, или наоборот. – Эмерсон снова принял полулежачее положение и надвинул шляпу на глаза.
– Есть еще одно обстоятельство, которое я не обсуждала с тобой, – сказала я.
– Какое же?
– Той ночью, – сказала я, – тебя сильно клонило в сон. Не отрицай: ты еще долго спотыкался и лепетал что-то себе под нос. Если бы я не связала леди Баскервиль ее одеяниями, она бы сбежала. Что ты добавил мне в кофе, Эмерсон?
– Какие глупости, – пробормотал он.
– Ты выпил мой кофе, – не унималась я. – В отличие от тебя, я подозревала, что леди Баскервиль задумала усыпить тебя и лишить бдительности. Поэтому выпила яд сама, как… как в романах, которые мне доводилось читать. Итак, мой дорогой Эмерсон, что было в моей чашке и кто добавил в нее это снадобье?
Эмерсон молчал. Я ждала, зная, что стоическое терпение развязывает язык свидетелю лучше любых обвинений.
– Ты сама виновата, – наконец проговорил Эмерсон.
– Неужели?
– Если бы ты, как благоразумная женщина, послушалась меня и сидела дома…
– Так это ты добавил мне в чашку опиум. Леди Баскервиль добавила опиум мне и мистеру О'Коннеллу после того, как ты выбрал его в сопровождающие. В самом деле, – сказала я с досадой, – все это напоминает фарс. Эмерсон, твоя легкомысленность удивительна. А если бы леди Баскервиль и меня захотела вывести hors de combat[36]? Твой скромный вклад – препарат ты, судя по всему, позаимствовал из моей аптечки – вкупе с ее дозой навеки положил бы конец моим ночным вылазкам.
Эмерсон вскочил на ноги. Шляпа упала с его головы и, зависнув на несколько секунд в воздухе, плавно приземлилась на голову Сат-Хатхор, певицы Амона. Зрелище, надо сказать, было презабавное, но мне было не до смеха. Лицо Эмерсона побелело под густым загаром. Не обращая внимания на пассажиров с нижней палубы, он поднял меня с шезлонга и крепко прижал к себе.
– Пибоди! – воскликнул он хриплым от нахлынувших чувств голосом. – Я самый страшный болван в истории человечества. Кровь стынет в жилах при мысли… Ты простишь меня?
Я простила его, но свои чувства выразила не словами. После долгих объятий он отпустил меня.
– На самом деле, – сказал он, – мы квиты. Ты меня чуть не застрелила, я тебя чуть не отравил. Я же говорил, Пибоди, что мы отличная пара.
Перед ним было невозможно устоять. Я засмеялась, и через мгновение его хриплый смех слился с моим.
– Не хочешь спуститься в каюту? – осведомился он. – Думаю, мумии могут побыть одни.
– Позже. Когда мы уходили, Бастет только проснулась и сейчас бродит по каюте и мяукает. Ты сам знаешь, что она не скоро угомонится.
– И зачем я только взял с собой это создание! – простонал Эмерсон. Вдруг лицо его просветлело. – Но только представь себе, Пибоди, как они сойдутся с Рамсесом. Эта парочка устроит нам веселую жизнь, а?
– Бастет подготовит его к зимней экспедиции, – согласилась я.
– Так ты думаешь?..
– Конечно. Господи, Эмерсон, Луксор стал чуть ли не лечебным курортом. Зиму ребенку куда лучше провести там, чем в промозглом английском климате.
– Не сомневаюсь, Пибоди, что ты права.
– Я всегда права. Как думаешь, где нам стоит заняться раскопками?
Эмерсон снял шляпу с певицы Амона и водрузил ее обратно себе на голову.
Я любила его лицо таким, каким оно было в эту минуту, – опаленным египетским солнцем до темно-коричневого оттенка, как у нубийца, глаза задумчиво прищурены, на губах играет полуулыбка.