Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 3)

В конце концов она сердито заявила:

– Мадам, при всем уважении, я не смогу хорошо сделать свою работу, если вы продолжите размахивать газетой. Не пожелаете ли вы отложить ее в сторону?

Такого желания я не испытывала. Но время шло, а заметка, которую я читала, – о ней я расскажу в свое время – лишь усиливала мое и без того дурное расположение духа по поводу предстоящего вечера. Поэтому я отложила «Таймс» и смиренно отдалась на милость своей мучительнице.

Когда она закончила, мы обе воззрились на мое отражение в зеркале с соответствующими чувствами: лицо Смайт сияло от восторга, мое же представляло собой мрачную маску человека, который научился принимать неизбежное с достоинством.

Корсет врезался мне в тело, новые туфли жали. Я со скрипом отправилась вниз, чтобы осмотреть гостиную.

Комната была убрана так аккуратно, что меня охватило отчаяние. Газеты, книги и журналы, которые обычно занимали большую часть свободных поверхностей, исчезли. Древние горшки Эмерсона были убраны с этажерки и каминной полки. На тележке с посудой вместо игрушек Рамсеса красовался начищенный до блеска серебряный чайный сервиз. Яркий огонь в очаге помог разогнать серый сумрак за окнами, но был бессилен противостоять сумраку, который сгустился в моей душе. Не в моих правилах сетовать на то, что нельзя изменить, но в ту минуту мне вспомнилось синее небо и ослепительное солнце Египта в начале декабря.

Мои горькие мысли о разрушении нашего милого домашнего уклада и воспоминания о прежних счастливых днях прервал стук колес по гравию на подъезде к дому. Прибыла первая гостья. Подобрав свое мученическое одеяние, я направилась к ней навстречу.

Нет смысла описывать само чаепитие. Я предпочитаю не вспоминать о нем, тем более что последующие события, слава небесам, затмили собой поведение леди Кэррингтон. Я встречала людей и глупее – пальма первенства остается за ее супругом, – но такого сочетания злонравия и глупости мне прежде видеть не доводилось.

Замечания в духе «Моя дорогая, какое чудесное платье! Я помню, как мне понравился этот фасон два года назад, когда он только вошел в моду» меня не задевали: я равнодушна к оскорблениям. Что меня задело, и преизрядно, так это предположение леди Кэррингтон, что приглашение на чай означало извинения и капитуляцию. Это предположение сквозило в каждой снисходительной реплике и в каждом выражении ее толстого грубого лица.

Однако, к собственному удивлению, похоже, что я снова начинаю сердиться. Как глупо, и какая бесполезная трата времени. Но здесь я, пожалуй, остановлюсь, хотя прежде должна сознаться, что испытала недостойное удовлетворение, наблюдая за плохо скрываемой завистью леди Кэррингтон по поводу порядка в комнате, превосходного угощения и расторопности дворецкого, лакея и горничной, которые прислуживали нам за чаем. Роуз, наша горничная, всегда прекрасно справляется со своими обязанностями, но в этот раз она превзошла саму себя. Ее фартук был накрахмален так, что мог бы стоять колом, а ленты чепчика буквально хлопали при ходьбе. Я вспомнила, как слышала, что леди Кэррингтон по причине своего ядовитого языка и скаредности испытывает трудности с прислугой. У нее служила младшая сестра Роуз… правда, недолго.

Если не считать этой маленькой победы, к которой я совершенно непричастна, вечер выдался невыносимо скучным. Прочие дамы, которых я пригласила, чтобы скрыть свои истинные намерения, все как одна состояли в свите леди Кэррингтон; единственное, на что они были способны, так это поддакивать и кивать на ее идиотские замечания. Час прошел с отупляющей медлительностью. Было понятно, что цель моя не может быть достигнута: леди Кэррингтон никоим образом не собиралась идти мне навстречу. Я начала задумываться о том, что произойдет, если я просто встану и выйду из комнаты, но мне не пришлось идти на этот крайний шаг, так как нас прервали.

Я тешила себя иллюзией, что убедила Рамсеса спокойно посидеть в детской. Мне удалось добиться его согласия посредством подкупа – на следующий день я обещала отвести его в деревню за конфетами. Рамсес мог поглощать сладости в неограниченных количествах без всяких последствий как для аппетита, так и для пищеварительного тракта.

К несчастью, его любовь к сладкому оказалась не столь сильна, как тяга к знаниям – или, если угодно, к грязи. Я смотрела, как леди Кэррингтон поглощает последнее пирожное с глазурью, когда в коридоре раздались приглушенные возгласы. За ними последовал звук удара – как я узнала впоследствии, это разбилась моя любимая ваза династии Мин. Двери гостиной настежь распахнулись, и в комнату влетело крошечное облепленное грязью чучело, с которого стекала вода.

Если бы это были просто грязные отпечатки ног! Нет, за ними тянулся непрерывный поток слякоти – она стекала с него самого, с его одежды и неописуемого предмета, которым он горделиво размахивал. Рамсес проскользил ко мне, остановился и положил его мне на колени. Исходящее от предмета зловоние не оставляло никаких сомнений в его происхождении: Рамсес снова рылся в компостной яме.

Я питаю искреннюю симпатию к своему сыну. Да, мне не свойственна пылкая восторженность его отца, но должна сказать, я по-своему привязана к мальчику. Однако в эту минуту мне хотелось взять маленькое чудовище за шиворот и трясти его, пока тот не посинеет.

Присутствие гостей не позволило мне поддаться этому естественному материнскому порыву, поэтому я невозмутимо сказала:

– Рамсес, убери кость с маминого нарядного платья и отнеси ее обратно в компостную яму.

Рамсес наклонил голову и, задумчиво сдвинув брови, принялся изучать кость.

– Я фитаю, – сказал он, – фто это бедленная кофть. Бедленная кофть нофолога.

– Но в Англии не водятся носороги, – возразила я.

– Плопахфий вид нофолога, – сказал Рамсес.

В дверях раздался странный булькающий звук – я перевела туда взгляд и успела заметить, как Уилкинс закрыл рот ладонью и тут же отвернулся. Уилкинс – человек чрезвычайно степенный, образцовый дворецкий, но мне не раз доводилось видеть, как за его чинным фасадом вспыхивали веселые искры. В данном случае я вынуждена была признать, что у него имелся повод для веселья.

– Верно подмечено, – сказала я, зажав ноздри и размышляя, каким образом избавиться от мальчика, пока он не нанес гостиной еще какой-нибудь ущерб. Я не могла позвать на помощь лакея: Рамсес был подвижным ребенком, а от налипшей грязи сделался скользким, как лягушка. Спасаясь от преследования, он испачкает ковер, мебель, стены, платья дам…

– Превосходная кость, – сказала я, даже не стараясь побороть искушение. – Только нужно вымыть ее прежде, чем отнести папе. Но может, сперва покажешь ее леди Кэррингтон?

Широким жестом я указала в ее сторону.

Будь у леди Кэррингтон хоть капля ума, она придумала бы, как отвлечь Рамсеса, а если бы не ее обширные размеры, смогла бы увернуться. Но она была способна лишь колыхать юбками, визжать и брызгать слюной. Ее попытки сбросить с себя этот омерзительный предмет (должна признаться, он был крайне омерзителен) оказались тщетными: кость основательно застряла в складках пышного платья.

Рамсес был в высшей степени оскорблен столь неблагодарным отношением к своему сокровищу.

– Ты улонифь и лазобьефь ее, – закричал он. – Отдай ее мне.

Он кинулся за костью, но прежде, чем вернуться к хозяину, той пришлось преодолеть дополнительную преграду в виде необъятных коленей леди Кэррингтон. Прижав кость к щуплой груди, Рамсес бросил на гостью исполненный упрека взгляд и выкатился прочь из комнаты.

О последующих событиях я предпочту умолчать. Даже теперь, вспоминая об этом вечере, я испытываю недостойное удовлетворение; не годится давать волю таким чувствам.

Стоя у окна, я наблюдала за отъезжающими в море брызг экипажами и тихонько напевала себе под нос, в то время как Роуз занималась остатками посуды и шлейфом грязи, оставленным Рамсесом.

– Подайте нам свежий чай, Роуз, – сказала я. – Профессор Эмерсон скоро вернется.

– Да, мадам. Надеюсь, вы всем довольны, мадам?

– Бесспорно. Все прошло самым наилучшим образом.

– Рада слышать, мадам.

– Не сомневаюсь в этом. Роуз, только не думай давать Рамсесу еще сладкого.

– Как можно, мадам, – сказала потрясенная Роуз.

Я собиралась переодеться до возвращения Эмерсона, но тот пришел раньше обычного. Как всегда, он сгибался под тяжестью книг и газет, которые бросил как придется на диван. Повернувшись к огню, он принялся энергично тереть руки.

– Ужасный климат, – проворчал он. – Отвратительный день. Почему на тебе это безобразное платье?

Эмерсон так и не научился вытирать ноги у входа. Я посмотрела на следы ботинок на только что вычищенном полу. Затем я посмотрела на него, и упреки застыли у меня на губах.

Со дня нашей свадьбы внешне Эмерсон не изменился. Густые черные волосы по-прежнему непослушны, осанка прямая, плечи широко расправлены. Когда мы познакомились, он носил бороду. По моей просьбе он отказался от нее, что было большой жертвой с его стороны, поскольку Эмерсону крайне не нравилась глубокая ямочка, рассекавшая выдающийся подбородок. Мне же был по душе этот небольшой изъян – единственная фривольная черта в его жестком, суровом лице.

В тот день Эмерсон выглядел, говорил и вел себя как обычно. Но в его глазах сквозило что-то такое… Я и раньше замечала этот взгляд, но теперь это особенно бросалось в глаза. Поэтому я ничего не сказала по поводу грязных ботинок.