Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 2)

Звук тем временем нарастал. Мы остановились перед закрытой дверью. Эвелина отворила ее, он оглушил нас своей мощью. Я невольно сделала шаг назад, сильно наступив на ногу мужу, который следовал прямо за мной.

Мы оказались в детской, убранство которой свидетельствовало о том, что здесь не пожалели ни любви, ни средств. Через высокие окна комнату заливал свет; яркий огонь, спрятанный за каминной решеткой и экраном, защищал от холода старинных каменных стен. Сами стены были обиты яркой материей, на них висели милые картинки в рамках. Толстый ковер был усеян самыми разнообразными игрушками. Перед камином мы увидели живое воплощение доброй старой нянюшки – тихо раскачиваясь в кресле-качалке, розовощекая, с умиротворенным выражением лица, в белоснежном чепце и переднике, она была занята вязанием. Вдоль стен в оборонительных позах застыли трое детей. Хотя они изрядно подросли, я узнала в них отпрысков Эвелины и Уолтера. Посреди комнаты на полу с высоко поднятой головой восседал младенец.

Разглядеть его черты не представлялось возможным. Виден был только широко разинутый рот в обрамлении черных волос. Однако же я твердо знала, кто передо мной.

– А вот и он! – Эвелина пыталась перекричать рев маленького вулкана. – Только посмотри, как он вырос!

– Что, черт возьми, с ним происходит? – воскликнул Эмерсон.

Услышав – непостижимым для меня образом – новый голос, младенец перестал вопить. Звук прекратился так резко, что зазвенело в ушах.

– Ничего, – спокойно сказала Эвелина. – У него режутся зубки, и поэтому он иногда бывает немного не в настроении.

– Не в настроении? – недоверчиво повторил Эмерсон.

Я шагнула в комнату, за мной проследовали остальные. Ребенок смотрел на нас в упор. Он уверенно сидел на полу, вытянув перед собой ноги, и меня сразу же поразили его очертания – он представлял собой практически совершенный прямоугольник. Те младенцы, которых мне доводилось наблюдать, обычно имели сферическую форму. У этого же были широкие плечи, прямая спина, шея совершенно отсутствовала, а угловатость черт не могла скрыть даже младенческая припухлость. Его глаза, не того неопределенно голубого цвета, какой обычно бывает у нормальных детей, а темные, густого сапфирового оттенка, смотрели на меня с почти взрослой расчетливостью.

Эмерсон начал осторожно заходить слева – так приближаются к рычащей собаке. Глаза младенца немедленно устремились на него. Эмерсон остановился. Его лицо приобрело идиотское сахарное выражение. Он присел на корточки.

– Малыш, – пропел он. – Ути-пути, кто у папы такой ути-пути. Иди к папочке.

– Ради всего святого, Эмерсон! – воскликнула я.

Внимательные синие глаза ребенка обратились ко мне.

– Я – твоя мать, Уолтер, – сказала я медленно, по слогам. – Твоя мама. Полагаю, ты еще не умеешь говорить «мама».

Внезапно малыш шлепнулся лицом вниз. Эмерсон тревожно вскрикнул, но он зря волновался – ребенок ловко подобрал под себя конечности и с невероятной скоростью пополз прямо ко мне. У моих ног он остановился, откинулся и поднял руки.

– Мама, – сказал он.

Его крупный рот разъехался в улыбке, которая произвела ямочки на обеих щеках и обнажила три крошечных белых зуба.

– Мама! На. На, на, на, НА!

Голос становился все громче; от последнего «НА!» задребезжали стекла.

Я поспешно наклонилась и схватила это существо. Ребенок оказался на удивление тяжелым. Обвив руками мою шею, он зарылся лицом мне в плечо.

– Мама, – произнес он приглушенным голосом.

По непонятной причине – вероятно, потому что он ухватился за меня так крепко, – некоторое время я не могла произнести ни слова.

– Он очень развит для своего возраста, – сказала Эвелина с такой гордостью, как если бы он был ее собственным сыном. – Обычно дети не говорят до года, но этот молодой человек может похвастаться весьма богатым словарем. Каждый день я показывала ему ваши фотографии и говорила, кто на них изображен.

Эмерсон стоял рядом со мной, как завороженный, с невероятно жалким видом. Ребенок ослабил хватку, взглянул на отца и с холодным расчетом – а я не могу назвать это иначе, особенно в свете дальнейших событий, – вырвался из моих объятий и катапультировался в его сторону.

– Папа, – сказал он.

Эмерсон подхватил его. Несколько секунд они изучали друг друга с одинаковыми идиотическими улыбками. Затем Эмерсон подбросил его вверх. Существо взвизгнуло от восторга, и тогда он подбросил его снова. Когда голова младенца слегка задела потолок, Эвелина воспротестовала столь бурному проявлению отцовских чувств. Я промолчала. Меня охватило странное предчувствие, что я стою на пороге сражения длиной в жизнь, сражения, в котором мне уготована роль побежденной.

Своим прозвищем ребенок обязан Эмерсону. Он сказал, что грозной внешностью и властным характером тот крайне напоминает египетского фараона, второго носителя этого имени, который заполонил берега Нила собственными изображениями в виде гигантских статуй. Я вынуждена была признать это сходство. Ребенок определенно не имел ничего общего с братом Эмерсона, в честь которого его назвали, – Уолтер был человеком мягким и деликатным.

Хотя Эвелина с Уолтером уговаривали нас остаться у них, мы решили обзавестись на лето собственным домом. Было ясно, что дети младшего Эмерсона пребывали в ужасе от своего кузена. Они не могли противостоять буйному темпераменту и неистовым выражениям привязанности, к которым был склонен Рамсес.

Мы обнаружили, что он был чрезвычайно умен. Также развит он был и физически. В восемь месяцев он ползал с удивительной скоростью. В десять месяцев он решил научиться ходить и несколько дней держался на ногах не вполне твердо; на носу, лбу и подбородке у него появились синяки, ведь Рамсес не признавал полумер. Он падал, поднимался и снова падал. Скоро, однако, он овладел этим умением и впоследствии уже никогда не мог спокойно усидеть на месте, за исключением тех случаев, когда его брали на руки.

К этому времени он уже вполне бойко говорил, правда, пришепетывая – эту неприятную особенность я приписывала необычному размеру передних зубов, которые он унаследовал от отца. Ему же он обязан качеством, для которого я затрудняюсь найти правильное описание: в английском языке не существует слов, способных в полной мере отразить его суть. «Крепколобый» – только слабая тень, весьма далекая до оригинала.

Эмерсон с самого начала был очарован этим созданием. Он брал его на долгие прогулки и часами читал ему не только «Кролика Питера» и прочие детские сказки, но и отчеты о раскопках и «Историю Древнего Египта», над которой он в то время работал. Когда в четырнадцать месяцев Рамсес хмурил лоб над фразой: «Теология египтян представляла собой совокупность фетишизма, тотемизма и синкретизма», – сторонний наблюдатель мог найти это зрелище в равной мере комичным и жутким. А от задумчивого кивка, которым ребенок время от времени реагировал на услышанное, и вовсе пришел бы в ужас.

Через какое-то время я перестала думать о Рамсесе как о младенце. Его мужественность была слишком очевидна.

В конце лета я поехала в агентство по недвижимости и изъявила желание оставить дом в нашем распоряжении еще на год. Вскоре Эмерсон известил меня, что он принял предложение стать лектором Лондонского университета.

Мы никогда не видели нужды обсуждать этот вопрос. Было ясно, что мы не можем обречь ребенка на суровые условия археологической экспедиции, и столь же ясно, что Эмерсон не перенесет разлуки с мальчиком. Мои собственные чувства? Они несущественны. Это было единственно разумное решение, а я всегда отличалась благоразумием.

Так, по прошествии четырех лет мы по-прежнему прозябали в Кенте. Мы решили выкупить наш дом. Это был милый особняк в георгианском стиле с большим ухоженным парком – за исключением ям, над которыми потрудились собаки вместе с Рамсесом. Мне не составляло труда предупреждать действия собак, но Рамсес был серьезным соперником: едва я успевала посадить очередное растение, как он тут же его выкапывал. Я знаю, что многие дети любят возиться в грязи, но увлечение Рамсеса копанием в земле переходило всякие границы. И тут виноват был Эмерсон. Это он поощрял сына, принимая любовь к грязи за зачатки археологического таланта.

Эмерсон никогда не признавался, что тоскует по прежней жизни. Он сделал успешную карьеру на преподавательском и научном поприще, но порой я слышала в его голосе печальные нотки, когда он читал вслух заметки в «Таймс» и «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» о новых открытиях на Ближнем Востоке. Как низко мы пали – теперь мы занимали свой досуг чаепитиями, чтением иллюстрированных еженедельников да сплетнями из жизни соседей. А ведь когда-то мы жили в пещере у египетских холмов и раскапывали столицу фараонов!

Тем судьбоносным вечером – правда, его значимость я смогла оценить куда позже – я собралась с силами, чтобы выполнить свой долг. Я надела свое лучшее платье из серого шелка. Эмерсон терпеть его не мог, так как, по его словам, в нем я походила на респектабельную английскую матрону – в его устах это одно из наихудших оскорблений. Я решила, что если Эмерсон не одобряет мой выбор, то леди Кэррингтон, скорее всего, сочтет его приличным. Я даже позволила моей горничной Смайт убрать себе волосы. Эта бестолковая женщина то и дело порывалась заняться моей внешностью. В этом вопросе я редко давала ей волю: на прихорашивания перед зеркалом у меня не было ни времени, ни терпения. Но в этот раз Смайт разошлась не на шутку. Если бы я не читала газету, пока она затягивала и перетягивала мои волосы, попутно вкалывая в голову шпильки, я бы возопила от скуки.