BANIFED BANIFED – Я тенью твоею присутствую (страница 29)

- Ну, хорошо! Я бы о многих мог рассказать, с кем мне по жизни приходилось сталкиваться, общаться. Но я имел счастье быть знакомым с людьми, которые являлись или являются непосредственными моими соседями по хате, где я родился и рос. Фамилия у них Некрасовы, а по дворне – Гынчиковы. Почему так, я не знаю, и объяснить не могу. Последнее время в этом доме жили дед Ваня, его сестра Марфа и дочка этого деда Мария. Она несколько младше моей мамы, но незамужняя, да и речь не о ней, а о деде Иване. Ещё в детстве, если так можно сказать, мы с ним очень хорошо ладили и дружили. У него были собственные внуки, но они приезжали редко и, в основном, на выходные. С некоторыми из них, моими ровесниками, я дружил, например, с Виктором и с Любой. А у меня не было родного деда, я тебе уже говорил. Вспоминается, как мы с дедом ходили на рыбалку. Это запомнилось, наверное, потому что я помню, когда он приходил к нам в шалаш и будил. Чтоб ты не удивлялась, в летнее время в саду мы делали шалаши и там спали. Это было и романтично, и полезно для здоровья – спать практически на улице. О, как не хотелось просыпаться, вылезать из-под тёплого одеяла и окунаться в прохладу раннего летнего утра. Меня тянула к этому деду, возможно, как и сказал из-за того, что у меня не было собственного, я не говорю об отце, который был вечно занят. А деда Ивана в каком-то смысле тянуло ко мне, потому что его внуки не особо баловали своим вниманием. Он был хромым со времён гражданской войны, но по натуре своей был весёлым, неунывающим человеком. Часто подшучивал, разыгрывал нас, ребятню, поэтому его мы любили. Очень часто летними днями он любил растянуться на траве прямо возле своего палисадника: я пристраивался рядом, и мы с ним о многом говорили. Он много мне рассказывал о том, как проходили события в нашей деревне после гражданской войны, как образовались сначала трудовые артели, потом колхоз. Рассказывал, как сажали людей, если они что-то крали в голодные двадцатые годы. Рассказывал о годах, предшествующих войне с Гитлером, о том, как тяжело они жили во время войны и в засушливые послевоенные годы, когда реально голодали и с трудом выживали. Очень часто просил меня почитать газету, которую он выписывал, так как сам читал очень медленно и с трудом. Я перешёл в восьмой класс, когда однажды дед Иван мне прочёл стихи собственного сочинения. Я тогда ему сказал, что надо бы их записать и отослать в районную газету. Он сначала говорил, что они слабые, и их никто не оценит, а потом, видно, заразившись этой мыслью, он меня уже сам попросил это сделать. Это было стихотворение, посвящённое воздушному бою во время войны, которое произошло прямо над селом и в котором наш лётчик погиб. Я записал и отправил, написав сопроводительное письмо, в редакцию районной газеты. Стихотворение не напечатали, хотя в разделе «ответы на письма» написали отзыв, в котором говорилось, что это проникновенные строки, но требуют доработки. Больше мы с ним не отсылали его сочинений, но он мне ещё читал и другие стихи и, в частности, о моём отце. Жаль, что я тогда не упросил его, чтобы он позволил их записать. Да, он очень был простым человеком, но талантливым, и не только в сочинительстве. Знаешь, Аудра, у него был какой-то дар. Ты вот знаешь, что такое бородавка?

- Бородавка? Нет, по-моему, не знаю.

— Это, обычно, на руках образуются такие небольшие уплотнения размером с горошину, и вид у них такого белесого, безжизненного цвета. Они не болевые, скорее, они доставляют неприятное ощущение при надавливании на них, и общий вид рук при их наличии не красив. Понимаешь, о чём я?

- Да, да, теперь понимаю и знаю, о чём ты говоришь, по-литовски это называется: karpa. И что?

- Так вот, после девятого класса, на обеих моих руках эти бородавки появились. Он как-то увидел и сказал, что их можно убрать. Я поинтересовался, спросил, каким образом это можно сделать, так он мне говорит, пересчитай, мол, сколько их и скажи мне. Я тут же начал их считать и, как сейчас помню, насчитал тридцать одну бородавку, но не был уверен, что это было точное количество. Об этом ему и сказал, что, может, какую посчитал дважды, а возможно, какую и пропустил. Дед Иван только посмеялся и сказал, что это не так важно, но пообещал, что через месяц их не станет. И представляешь, так и было. Постепенно, постепенно, одна за другой, но они стали исчезать, не оставляя после себя никаких ни ран, ни язвочек, а через месяц исчезли полностью. Он умел заговаривать. И я позже думал: совпадение это или нет, ведь я насчитал три десятка бородавок, и они исчезли за тридцать дней. Не странно ли? И теперь самое важное. Незадолго, перед уходом в армию, разговаривая с ним, я его всё же спросил, каким образом он вылечил меня от этого недуга, и он тогда сказал слова, удивившие меня. Правда он мне не сказал прямым текстом, а лишь намекнул, что для этого нужно знать определённые вещи, и когда придёт время, он мне скажет, потому что я единственный в его окружении человек, в котором он видит своё продолжение. Что он имел ввиду, для меня осталось навсегда загадкой, и вот почему… Меня забрали в армию так быстро, что я не смог с ним попрощаться. Когда приехал в краткосрочный отпуск, который выпал на февраль восьмидесятого года, я в последний день перед возвращением на службу спросил мать о своём деде-соседе. Мама сказала, что в последнее время и сама его не видит, и сделала предположение, что, возможно, он болеет. Я тут же набросил на себя шинель и побежал к нему. Когда, спросив разрешения войти в дом, открыл дверь и вошёл в хорошо протопленную комнату, то увидел его лежащим на полу с накинутым на тело овчинным тулупом. Я подошёл к нему, а он, приподнял голову и увидев меня, так обрадовался, что бледное до того лицо зарделось. Я пожал ему руку и почувствовал не тепло, а холод, словно он держал её перед этим в снегу. Слабым безжизненным голосом он расспросил меня, и я ему коротко рассказал о себе и сказал, что забежал на минутку, чтобы повидаться, так как завтра, ранним утром, отправляюсь обратно в Москву. А потом я ему говорю: «Ну, дедок, ты уж меня не подводи, выкарабкивайся, нечего без дела валяться, а я как вернусь, так мы должны ещё многое сделать!». «Нет, Колюня, не встану я больше, это я знаю точно», - ответил он. «Нельзя так говорить, - стараясь подбодрить его, сказал я, - мы ещё ни один раз на рыбалку сходим и, кроме этого, ты обещал мне кое-что рассказать, так что жди меня, мне осталось не так много служить, всего восемь-девять месяцев». «Я это помню, вот это меня и волнует. Только мне уже не успеть...», - ответил он и в бессилии закрыл глаза. Тётя Маша, его дочь, наблюдавшая за нашим диалогом и не очень понимая, о чём мы с ним говорили, сказала, что он опять отключился, уснул, и теперь придёт в себя нескоро. Я, ещё не веря в то, что он меня не слышит, сказал, обращаясь к нему, чтоб он держался и ждал. Мне показалось, что он что-то прошептал, и я, коснувшись его руки, сказал ему: «Держись, дедок, до свиданья!». Я видел, что он плох, но чувства того, что я вижу его в последний раз, у меня в тот момент не возникло. Он умер ровно неделю спустя, но я о том узнал только в тот день, когда уже вернулся домой на пару дней, когда уволился из армии. Это было уже в декабре. – Николай замолчал, несколько опечалившись, так как завершил своё повествование на грустной нотке от невольно всплывших в его сознании тех малоприятных событий.

- Да, в жизни всё непредсказуемо. Наверное, этот человек что-то знал, если мог лечить. У нас тоже есть такие люди, которые заговаривают, лечат или снимают боли. Но они, как правило, живут вот так же в деревеньках... – Николай же неожиданно для неё вдруг засмеялся. Аудра, не понимая, почему он так среагировал на её слова, недоуменно спросила: - Что, я что-то не так сказала?

- Ну, что ты, что ты! – поспешил он её успокоить. - Извини, это я вспомнил вдруг случай, который был связан с этим дедом и именно о том, как он нас однажды вылечил, а не потому, что ты что-то сказала, - Николай подавил свой смех и уже в нормальном тоне продолжил: - Это было, когда мне было гораздо меньше лет, может, восемь или девять, теперь точно не припомню. Мы гурьбой, деревенской ватагой из человек десяти-тринадцати, словно саранча, напали на гороховое колхозное поле. Но, когда, вдоволь наевшись сочных стручков, стали собирать в карманы, за пазуху или в сумки, про запас, появился сторож на двуколке. Двуколка – это повозка с двумя колёсами, чем-то напоминающая колесницу времён египетских фараонов. Говорю, так как думаю, что такого слова ты не знаешь. Так вот, он орёт нам, чтобы мы не ели горох и всё выбросили, так как накануне это гороховое поле было обработано ядохимикатами от насекомых. То, что уже съели, - не выбросишь, а что насобирали, выбрасывать, естественно, жалко. С поля, конечно, убежали, но вернулись в деревню и между собой рассуждаем, боимся, а ну ка, все умрём. И тут на глаза дед Иван этот попался, мы ему и рассказали про свою беду. Он выслушал нас и с серьёзным видом говорит, что нам срочно всем нужно выпить по кружке парного молока и, если в ближайшие два часа не сделаем это, то уже к полуночи начнём умирать. Мы в мгновение ока растворились по домам. Как раз было то время, когда и шла вечерняя дойка. Я не любитель молока, но, превозмогая брюзгливость, выпил полную кружку парного молока на неописуемое удивление мамы. Она-то хорошо знала, что я пил только кипяченое молоко, а тут такое чудо. Не знаю, умерли бы мы или нет, но через часа три или четыре, когда уже перевалило за полночь и все в доме крепко спали, меня прохватил такой понос, что еле успевал добежать до отхожего места и спустить трусики. Другое утро было очень весёлым, когда мы вновь собрались, и каждый поведал о своих ночных злоключениях, которые случились, как мы сообразили, благодаря рецепту, выписанному дедом Ваней. А он только почесывал свою бороду, хитро улыбался и говорил, что спас нас от неминуемой смерти… - Николай вновь рассмеялся, закончив повествование.