BANIFED BANIFED – Я тенью твоею присутствую (страница 18)

- Спасибо! Здорово бы было увидеть с вами ваши дворики! Ну, у нас не такой старый институт, как ваш университет, поэтому у нас не было таких двориков. Наш МЭИ родился чуть больше пятидесяти лет назад, если я не путаю, то в тысяча девятьсот тридцатом году, когда нужно было провести план ГОЭЛРО, слышали о таком?

- Что-то слышала, только, как это по-литовски будет? – спросила она.

- О-о-о, - Николай засмеялся, - знать бы самому! А ГОЭЛРО – это Государственный план электрификации страны, тогда России, который ещё при жизни Ленина был выдвинут. И, как я знаю из истории вуза, на базе электротехнического факультета высшего технического училища имени Николая Баумана и был создан мой институт. Не знаю, как было в тридцатые годы, но в наше время Бауманский университет считается одним из сильнейших технических вузов страны. Кстати, он расположен недалеко от МЭИ. Но и мой институт закончить тоже престижно, тоже считается очень крепким и входит в десятку лучших вузов Союза. А вашему универу лет триста будет?

- Я сейчас и не скажу, просто не помню, но там как-то сложно было, сначала была церковная школа при костёле. Этот костёл и теперь есть, а потом пришли иезуиты и создали что-то похожее на факультеты, то есть отдельно изучалась философия, отдельно медицина и ещё что-то. А вот когда это было, совсем не помню, по-моему, конец шестнадцатого века. Надо в энциклопедии посмотреть, у мамы дома есть. А у вас иностранцы обучались?

- И обучались, и обучаются. У нас было так. На первом курсе, правда, я не знаю, по какому принципу шёл отбор, но многих ребят, в основном из тех, кто служил в армии, селили в одну комнату с иностранными студентами. Например, двое ребят русских, двое арабов или индусов. Или ещё кого. У нас были и тунисцы, и марокканцы, и сирийцы, и алжирцы, и китайцы, и афганцы, и вьетнамцы, и чёрт знает ещё кто. Чернокожие африканцы, немного, но были. А вот откуда именно они были, я даже не знаю. Никогда не общался с ними. А такое расселение смешанное объясняли тем, что якобы это нужно для скорейшей адаптации иностранцев в новой для них среде и скорейшего изучения ими русского языка. У меня друг был Женька, так он плевался всё время и еле дождался окончания первого курса. Всё время говорил, что вроде ребята ничего, но привычки, менталитет у них иной, и из-за этого часто возникали конфликтные ситуации. А так в нашем институте можно было услышать речь из разных частей света. А у вас разве не так?

- У нас? У нас утром войдешь в троллейбус и не услышишь родной речи, кроме русской. Была бы моя воля, взяла бы в руки автомат и всех бы перестреляла! Это - в Вильнюсе, слава богу, что здесь такого нет. Мы с девчонками принципиально не отвечали, если кто спрашивал по-русски. В нашей группе не было иностранцев, хотя на факультете были поляки, венгры, болгары и ещё из других стран, я тоже с ними не общалась... – она говорила, а он перестал её слышать, ужаснувшись от её «взяла бы в руки автомат и всех бы перестреляла». «Что это? Национализм? Или конкретная ненависть к русским? Но почему же тогда она это говорит ему, русскому, и на моём родном русском языке? И кто говорит? Секретарь комсомольской организации. Вот это да! Вот тебе и хорошая девушка! Может, её послать сейчас? И, главное, теперь чешет языком, как будто не заметила, что своими словами оскорбила меня, моих соотечественников, мой язык, мою культуру. Расстрелять! Нет, скорее всего, она не совсем дома, больная...», – размышлял Николай. Но он нашёл силы и вновь сосредоточился на том, что она говорила: …когда были на практике. Немногим, но некоторым повезло съездить за границу. А у вас были такие обмены?

- Извини, не понял, какие обмены? – Николай действительно не понимал, о чём она его спросила.

- Ну, обмены, когда с вашего вуза ехали в вуз заграничный, а оттуда к вам, - пояснила она.

- Да, в моей группе был такой «обменник», появился на четвертом курсе, во втором семестре. Правда, он был всего лишь грузин, а не немец или чех, - рассеянно ответил Николай.

- А! – произнесла она и непонимающе посмотрела на него и заметила, что он почему-то стал хмурым и не таким улыбчивым, как был несколькими минутами назад. – Я вообще-то, говорила про практику... Ну, да ладно. А в своём институте были?

- В своем институте? – переспросил он, и тут он как бы вернулся в действительность, выйдя из оцепенения. Сообразил, что она спрашивает о командировке. – Нет, не вышло. Хотя был совсем недалеко, с удовольствием зашёл бы в свою «бастилию» - это у нас так один корпус прозвали. Там у нас находится наша кафедра. В общагу заглянуть тоже бы хотелось, ведь ещё есть знакомые, правда, у них теперь сессия в разгаре. Есть ещё несколько человек, которые начинали со мной в одной группе, но по тем или иным причинам отстали.

- Николай, а что вы вдруг так нахмурились? Я что-то не так сказала? – спросила она, повернув голову таким образом, что хотела разглядеть его глаза.

- Не так сказала? – Николай тоже посмотрел ей в глаза, стараясь понять, играет ли она, делая вид, что не заметила того, что только что «выдала», или на самом деле у неё мозговой соскок произошёл, когда человек говорит, но не контролирует себя. Но глаза ему ничего не ответили. Они смотрели довольно спокойно, и лишь брови подчеркивали вопросительность. – Так, новость неприятную узнал, как в командировке был, так сейчас вспомнил. Мой одногруппник недавно погиб. Ему всего двадцать три года было. Спешил очень, поскользнулся и попал под проходящий трамвай. Как это случилось, просто представить невозможно! Прямо на остановке перед этим НИИ, туда он устроился на работу после защиты диплома. Женился перед этим за несколько месяцев, теперь вот его жена родить должна. Хороший очень парнишка был, такой спокойный, улыбчивый. И знаете, был такой знаменитый поэт русский – Лермонтов, так он его двойной тёзка – Михаил Юрьевич, только фамилия – Холод. Но я вспомнил про Лермонтова не случайно, этот Миша очень был похож на знаменитого тёзку. Жалко парня. Я как узнал, так был в шоке.

- Да, действительно, ужасающее событие. А вы ходили куда-нибудь, и где останавливались, у друзей?

- Нет, у брата. Условия у него, правда, никакие. В другой раз без гостиницы не соглашусь ехать. Комнатка в семейном общежитии, так я их с женой стеснял. Кстати, а что за квартиру завод снимает? В котором месте? – поинтересовался Николай.

- Я только знаю, что она есть. Но она почти всегда занята, в Москву почти постоянно кто-то ездит: снабженцы, директор, его заместители. И где она расположена, я не знаю, хотя адрес видела, но сейчас не вспомню, - ответила она. - А где ваш брат работает?

- На мебельной фабрике простым электриком, хотя он закончил тот же институт, только факультет иной. Устроился на фабрику из-за квартиры ещё когда студентом был. Теперь вот сказал, что уже во главе списка, есть шанс получить в скором времени своё жильё. Дай бог, чтоб так и было, сколько можно скакать по общежитиям.

- А у них дети есть?

- К сожалению, нет, - Николай вновь заглянул ей в лицо. Она теперь шла со свободно опушенной левой рукой, а правой держалась за ремень сумочки, словно солдат за ремень карабина, заброшенного за плечо. – И никогда не будет. Так он мне сказал.

- То есть, у кого-то проблемы со здоровьем. Понятно, - она растянула последнее слово, словно хотела, тем самым подчеркнуть своё сожаление. – А вы ещё не думали о детях?

- Думали. – Николай вновь повернул голову и взглядом впился в её лицо. Он чувствовал и видел, что она пытается узнать о нём как можно больше. Её заинтересованность ему нравилась. Только после её «расстрельных» слов о русском языке ему не хотелось с ней откровенничать. Поэтому решил пока не торопиться, держать дистанцию и не открываться перед ней. – Но, знаете, это иногда от нас не зависит. Возможно, там наверху решают, дать этой паре деток или не дать. По крайней мере, я так одно время думал. Бывает в жизни так, что одни хотят детей, но бог им не даёт, другим – наоборот, рожают один за другим. Конечно, бывает, что кто-то из супругов и не здоров, тут как бы понятно. Но вот бывают ситуации, когда всё как бы и хорошо, а результата нет. Вот тогда становится непонятным, почему это происходит или, точнее, не происходит. Сейчас эта экология. Говорят всюду много о ней, да только с каждым годом всё хуже и хуже становится. Вот поколение наших родителей, сколько всего перенесли, а они более крепкие и выносливые, если сравнивать с нами. В моём детстве, какую семью не возьми, по пять-шесть детей было, а теперь этого нет. Почему? Да потому, что живём по-иному, на первое место выходят другие приоритеты. Теперь два ребёнка – уже много. Обзаводятся машинами, телевизорами, коврами. И люди меняются. Знаете, как у нас раньше было? Если дома никого нет, то вставляли щепку в петлю, где замок навешивается. Или к двери приставляли веник или метлу, что означало тоже самое - в доме никого нет, все находятся вне дома. А если, случалось, уезжали на длительное время, то навешивали замок, а ключ клали под коврик или на наличник двери или окна. Практически кто угодно мог войти, но этого не было никогда. По крайней мере, я такого за всю жизнь не припомню, чтоб кого-то обокрали или влезли в дом. А разве здесь, в Литве, не так же было?