Б. Истон – Рок-звезда (страница 64)
Я глянула краешком глаза поверх подушки, которую обнимала. Ганс сидел рядом со мной на диване и смотрел мне прямо в глаза. Он не брился несколько дней. Его глаза были красными и опухшими. И он вонял, как дно пивного бочонка. Но исходящие от него эмоции были чистыми, печальными и искренними.
– Ничего. Не было.
– И ты думаешь, я этому поверю? – я указала на дверь в спальню. – Да вы все время болтали по телефону у меня за спиной. Почему бы и не потрахаться, пока меня нету, а?
Ганс продолжал говорить тихим, ровным голосом, как будто вел переговоры со сбежавшим из сумасшедшего дома пациентом.
– Мы с Викторией дружим еще со школы. Она пару недель назад рассталась со Стивеном, и ей надо было с кем-то поговорить.
– Да уж, конечно, – фыркнула я, отворачиваясь от него.
Он такой наивный. Деве-Готу надо было с кем-то поговорить, и она названивала ему каждый день два месяца подряд, вместо того чтобы позвонить Джульет или мне? Да ладно. Ей нужен был его член, но Ганс всегда видел в людях только хорошее.
Особенно в расстроенных симпатичных девушках.
– Биби, погляди на меня.
– Не смей меня так называть!
– Ты сказала, чтобы я не звал тебя деткой. А теперь я не могу называть тебя даже Биби? Так как же мне, на хер, тебя называть?
– Лучше вызови такси
– Биби…
Я злобно взглянула на него, и он приподнял руки.
– Ничего не было. Я клянусь тебе. Я пошел в бар, где работает мой приятель, и там набрался. Я позвонил Виктории, чтобы выплакаться в дружеское плечо, и она тоже решила приехать. И мы оба выпили слишком до хрена, так что я велел ей валить сюда и пообещал, что утром пригоню ее машину.
– И ты думаешь, я поверю, что девка, которая месяцами звонит тебе тайком, надралась с тобой, приперлась к тебе домой и не пыталась трахнуть тебя в
– Погляди на меня. Я же еще одетый.
Это была правда. На нем были трусы, майка и даже носки. Все, кроме джинсов, которые я видела на полу. А Ганс никогда не спал в одежде.
– Я дал Виктории майку и шорты вместо пижамы, и мы отрубились.
И тогда дверь спальни приоткрылась, и через щелку выглянула пара глаз, как у енота.
– Это правда, – просипела Дева-Гот. Ее голос звучал так, будто кто-то водил наждаком по стеклу.
Она приоткрыла дверь чуть пошире, и я увидела, что она и вправду была в старой майке и шортах Ганса. Ее накрашенные глаза жутко размазались, и она была еще бледнее обычного, а на бедре у нее спереди и сбоку вспухали лилово-красные полосы.
Похоже, у нее утро выдалось еще похуже, чем у меня.
Дева-Гот робко выбралась из своей тюрьмы, сделала шаг, потом другой, потом еще – пока не подошла прямо ко мне. Присев, чтобы наши глаза были на одном уровне, Виктория взяла мою руку, поцеловала костяшки пальцев и заплакала. Я уж не знаю, было ли это от раскаяния в том, что она пыталась украсть моего бойфренда, или из сострадания к моей боли, или она оплакивала нашу дружбу, которую непоправимо разрушила, но я сама отчаянно нуждалась в утешении, и я приняла его.
Соскользнув с дивана, я села на пол рядом с Викторией, позволила ей обнять меня, и мы заплакали вместе.
Когда мы отплакались, я закурила и заметила, что Ганс расхаживает туда-сюда вдоль дивана, грызя ноготь на большом пальце. Он казался несчастным, потерянным и абсолютно бесполезным.
– Почему бы тебе не отвезти ее домой? Мне надо собираться, – сказала я.
Ганс взглянул на меня, нахмурив брови.
– В смысле, собираться? Что ты хочешь взять?
– Ну, свое барахло. Я уезжаю. И отказываюсь от аренды, так что можешь делать с этой квартирой, что хочешь. Мне насрать.
– Ты уверена, что тебе не нужна помощь? – по его тону, которым он произнес слово
– Я уверена, что хочу, чтобы ты убрался отсюда на хер, – отрезала я.
Как только Ганс с Викторией отвалили, я взяла телефон, позвонила Джейсону и сказала, что мне надо одолжить его большую машину.
Единственное, о чем я жалею, так это о том, что не увидела лицо Ганса, когда он вернулся домой и обнаружил, что у него больше нет простыней, подушек, ламп и лампочек, занавески в душе, шампуня, зубной пасты, туалетной бумаги, кастрюль, сковородок, тарелок, вилок и ложек, еды и пульта от телевизора.
44
Я с застрявшим где-то в глотке сердцем въехала на стоянку позади тату-салона «Терминус». Жуткого грузовика Рыцаря было не видно, но на его месте стоял сияющий хромом мотоцикл-чоппер. Было очень странно представить себе, что Рыцарь теперь ездит на чем-то таком маленьком вместо такого большого. Интересно, подумала я, что еще изменилось с нашей последней встречи?
С той жуткой ночи прошло уже больше года. Я больше года старалась оберегать себя. Я не отвечала на его звонки, сменила работу и даже переехала. Я сумела избавиться от абьюзера, но одно тяжелое расставание – и вот она я, снова принесла ему себя на серебряном блюде.
Я остановилась перед потрескавшимися ступеньками, ведущими к парадной двери. Тату-салон «Терминус» находился в старом кирпичном здании в Литтл Файв Пойнтс – забавном квартальчике художников в Восточной Атланте, прибежище всевозможных странностей и чудес. И грязи. И опасностей. Там тусовались все панки, готы, хиппи, металлисты, скейтеры, рокеры и скинхеды. Там я проводила раньше все ночи с пятницы на субботу, свернувшись в объятиях Рыцаря на диване в комнате отдыха «Терминуса». Там мне приходилось не однажды опасаться за собственную жизнь. Там Рыцарь познакомил меня со своими демонами.
Но я все же вернулась туда.
Контраст темноты снаружи с ярким светом внутри был таким, что я могла увидеть через окно все, что происходило в салоне. И первым, кого я увидела, был Рыцарь.
Он сидел на вертящемся стуле лицом к окну и работал над лодыжкой какого-то скейтера, лежавшего в его кресле. Он выглядел совсем другим. Он отрастил свои белые волосы и зачесал их назад. Мне так нравилось трогать его мягкую стрижку под ноль. А теперь волосы казались такими жирными, что я бы не стала их касаться. На нем была одежда байкеров – мотоциклетные ботинки, черные джинсы, черная майка «Харли-Дэвидсон» и красная бандана на голове – вместо его обычных бойцовских ботинок и камуфляжа. Его кожа была обветренной, он выглядел старше своих лет, и обе его руки были полностью покрыты татуировками.
Пока он не взглянул в окно и не прищурился на меня своими прозрачно-голубыми глазами, я даже не была уверена, что это он. Но тут я едва не отпрыгнула в страхе, пока не сообразила, что он не может меня увидеть.
Рыцарь щурился на собственное отражение.
Я взглянула за него, на пустое место, где раньше стояло его старое кресло. То, в котором он делал мне пирсинг. То, которое он в психотическом приступе выдрал из пола и разодрал на кусочки своим ножом-бабочкой. Я глянула в коридор, ведущий к пожарной лестнице, с которой он меня однажды спустил. Лестница выходила в проход, где произошло слишком много пьяных злобных драк, чтобы помнить их все.
Прошло уже больше года с тех пор, как меня унижали, толкали, хватали, душили, прижимали к стене и принуждали к сексу. Меня больше года называли деткой, а не Панком. Меня касались с нежностью, а не с яростью. Никто не повышал на меня голос. И никто в ярости не поднимал на меня руку.
И никто больше никогда не будет этого делать.
Ганс не был ошибкой; он был волшебником. Он сделал то, чего я никогда бы не сделала для себя сама. Он показал мне, чего я стою. И однажды, когда я буду меньше сердиться, я скажу ему за это спасибо.
Я в последний раз взглянула на Рыцаря, стараясь запомнить его черты. Острый нос и скулы. Почти бесцветные ресницы и всегда насупленные брови. Толстые, покрытые шрамами руки, такие талантливые, но склонные к насилию. И россыпь светло-коричневых веснушек, напомнивших мне, как быстро ему пришлось повзрослеть.
Единственная наша с ним фотография все еще стояла в рамке на его полке с инструментами.
Но девочка на ней? Ее давно уже не было.
Эпилог
Спойлер: «Фальконы»