Б. Истон – Рок-звезда (страница 63)
– Сейчас тоже хреново?
– Уже нет.
Я улыбнулась, радуясь, что смогла помочь хоть кому-то, даже если это был тот самый злобный, жуткий психопат, из-за которого у меня был собственный ПТСР.
– Хорошо. Это хорошо. Не хочешь рассказать мне, что случилось?
Рыцарь зарычал.
– Блин.
Я ждала. Что бы он ни собирался сказать, оно должно было выдраться когтями из его глотки.
– Я… Я, блин, даже не помню…
– Драка в баре? Ты снова торчал в «Духе Шестьдесят Девять»?
– Нет, это был байкерский бар. Я ездил с одним парнем из своего взвода, у него мотик.
– У тебя есть друзья. Это хорошо.
– Я уж теперь не знаю, надолго ли. Кажется, я сегодня пришиб одного из них. Я даже
– Ну, я думаю, эти парни привычны к дракам в барах. Может, тебе стоит обсудить это с твоим приятелем из десанта? Он поймет, что с тобой происходит.
– А твой парень не против, если я буду тебе звонить? – спросил Рыцарь, прерывая мой допрос.
Я вздохнула.
– Мы с ним расстались. Вот прямо сегодня.
Я почти увидела, как Рыцарь ухмыльнулся.
– Ну, похоже, мы с тобой – два печальных мешка с дерьмом.
Я рассмеялась, так это было точно.
– Ага, это мы.
– Приезжай ко мне в лавку.
– Рыцарь… Я не…
– Тебе уже восемнадцать. Я бесплатно сделаю тебе тату.
– Ну, не знаю.
– Я тебе что-нибудь нарисую.
– Может быть.
– Или я могу зайти к тебе на работу. Где ты сейчас работаешь?
Черт, так я и знала. Он приходил искать меня в «Пьер Импорт».
– Я еще не знаю, пойду ли завтра туда. Я несколько дней не спала, – отступила я. – Может, я зайду к тебе в лавку, когда отосплюсь.
– Круто.
Никто из нас больше ничего не сказал, не зная, как закончить этот разговор. И хотим ли мы это делать.
– Эй, Панк?
– А?
– Прости меня. За последний раз. И за все. Мне очень жаль.
– Я знаю, Рыцарь. Знаю.
43
Хорошие новости – мне наконец удалось поспать.
Плохие новости – этот сон полностью восстановил мой слезный запас.
К счастью, по вторникам в отделе верхней одежды в «Мэйсис» никогда не было покупателей, потому что если бы они там были, то ушли бы все перемазанные потеками туши – и их новые куртки, и чек, и пакет с покупками. В моем распоряжении был весь отдел, и мне было совершенно нечем больше заняться, чтобы отвлечься от своей дерьмовейшей ситуации, кроме как слушать десять рождественских песен, повторяющихся раз за разом в долбаном октябре, думать и передумывать. И плакать.
Когда моя начальница зашла проверить наличность в кассе, она бросила только один взгляд на мое лицо и отправила меня домой.
Домой.
Как будто у меня был дом.
Я уже третий день ходила в той же самой одежде, поэтому решила заехать в квартиру и забрать свои вещи. По пути я захватила в упаковочном отделе несколько пустых коробок и поехала, молясь, чтобы Ганса не оказалось дома. Я решила, что шансы в мою пользу. Его никогда не бывало дома, когда я там жила, так с чего он теперь-то станет домоседом?
Подъезжая к нашему дому, я включила в машине отопление и всю дорогу теребила застежку своей летной куртки, хотя она и так была застегнута до самого верха. Я вся тряслась, и дело тут было не в погоде. Я старалась успокоиться, прикуривая сигареты одну от другой и представляя, что Ганса не будет дома, но, когда я подъехала к дому и увидела его БМВ криво припаркованным на обочине с раскрытыми окнами, я поняла, что все мои позитивные настройки пропали втуне.
Будучи на грани полноценной панической атаки, я решила плюнуть и приехать попозже. У меня не было сил на еще одну ссору. Мне и на предыдущую-то их не хватило. Но когда я переключалась на заднюю передачу, часы радио в машине велели мне остаться. Они сказали мне, что мироздание привело меня в это время на это место не просто так, и мне осталось лишь сделать последние шаги. Они сказали мне, что сейчас 11:11.
Время.
Припарковавшись, я в странной тишине подошла к дому. Все птицы улетели на юг. Сверчки и цикады попрятались на зиму. Дети были в школе, их родители – на работе, а осенние листья, обычно хрустевшие под ногами, обратились в тлен. Казалось, весь мир затаил дыхание, пока я возилась с ключами и отпирала дверь.
Но, как только дверь была раскрыта, как только тайна наконец вышла наружу, весь мир позади меня испустил общий выдох. Загудели машины, залаяли собаки, заревело дорожное движение, а я уставилась на пару черных лакированных сапог с высокими каблуками, валявшихся перед нижней ступенькой лестницы.
Я никогда раньше не теряла контроля над собой. Неважно, какой пьяной или под каким кайфом я бывала, какая-то малая часть моего сознания все равно оставалась начеку, чтобы следить за остальной мной. Чтобы снять косметику перед тем, как отрубиться. Чтобы прикусить язык, пока не сказала чего-то совсем уж лишнего. Чтобы приказать мне остановить машину, пока я никого не убила.
Но тут эта сволочь ушла с дежурства.
Я взлетела по ступенькам и замерла наверху, вертя головой по сторонам. Все было тихо. Ни в кухне, ни в гостиной никого не было. А моя инсталляция из нагромождений лжи была сдвинута на край кофейного столика, чтобы освободить место переполненной пепельнице, десятку пустых пивных банок и моей опустевшей бутылке «джека».
Значит, оставалась только спальня.
Повернув налево, я направилась к открытой двери в нескольких метрах от меня и замерла на месте, когда увидела перед собой свой худший кошмар, реализованный черным по белому. Черные волосы – его лохматые, ее длинные и прямые, обрамляющие сливочно-белую кожу. Мое черное одеяло, небрежно прикрывающее их спящие тела. Белые стены нашей квартиры, светящиеся в лучах утреннего солнца. И его драные черные джинсы кучей на полу перед дверью.
Вид Девы-Гота в моей постели с моим бойфрендом ударил меня так сильно и так внезапно, что мне показалось, что меня ударили физически. Болело все. Везде. Шок врезал мне прямо под дых. Отвержение наотмашь ударило в голову. Предательство, как и положено, вонзилось в спину. Но только после того, как я увидела, что Ганс исподтишка смотрит на меня из-под своих длинных черных ресниц, притворяясь спящим, ярость вспорола мне грудь и хирургически удалила из моего сердца все его следы.
Рванув к кровати, я одним движением схватила одеяло и простыни и со всей силы врезала ими по голым бедрам Виктории, с криком: «Убирайся из моей постели!»
Ее карие глаза распахнулись, и я ударила ее снова.
Она в панике села, изо всех сил пытаясь уклониться, спросонок и с похмелья явно плохо соображая, что происходит.
– Я сказала, убирайся из моей постели! – взревела я и как следует врезала ей в последний раз, превращая ее белую ногу в мясной фарш. Но тут на моих руках сомкнулись сильные руки Ганса.
Он буквально выволок меня, визжащую и пинающуюся, из спальни, по пути заперев замок на двери. Я оказалась заперта за пределами собственной спальни. А Дева-Гот –
Не помню, сказал ли он мне что-нибудь. Если да, я все равно не услышала ни одного слова. Я помню только, что матерно визжала и швыряла ему прямо в голову все, до чего могла дотянуться. Тяжелую хрустальную пепельницу. Пульт от телевизора. Подсвечник. Другой подсвечник, побольше. Рамку с нашей фотографией возле шины грузовика. Его учебники. Пустую бутылку из-под моего виски. Мое кольцо. Я полностью разгромила квартиру, которую столько времени убирала, а Ганс только стоял на страже возле двери в спальню, рукой отбиваясь от летящих в него предметов.
Когда все было брошено, все стеклянное перебито и весь вред нанесен, я рухнула на диван, прижала к груди подушку и разревелась.
Каким-то образом сквозь пульсирующие у меня в ушах кровь и ярость ко мне в голову начали понемногу пробиваться слова. Одни и те же. Снова и снова.
– Ничего не было. Ничего не было. Ничего не было. Я тебе клянусь, Биби. Ничего не было.
– Эй, ну, пожалуйста, погляди на меня? Пожалуйста?