Б. Истон – Рок-звезда (страница 49)

– Это твою песню передали по радио, – ткнул он меня носом в нос.

– Но как? Ты же ни разу мне раньше ее не играл?

– Я хотел сделать тебе сюрприз.

Я еще сильнее обхватила его руками и ногами и прижалась лбом к его лбу.

– Тебе понравилось? – спросил Ганс.

Я кивнула, и ему тоже пришлось наклонить голову вместе со мной.

– Обожаю ее. И тебя.

– Я тоже люблю тебя, детка.

Мое сердце набухло, и эмоциональная часть Ганса последовала за ним, вспухнув прямо между нами. Он теснее сжал мою задницу, прижал меня к себе еще ближе и поцеловал так, словно мы были в комнате только вдвоем.

Припев моего самого лучшего подарка на свете все еще звучал в голове, пока Ганс нес меня в комнату Мэдди и захлопывал дверь за нами ударом ноги.

Я знаю, ее нельзя удержать, До нее – световые года. Я знаю, ее нельзя удержать, Теперь лишь молюсь я всегда. Не гасни, звезда ты моя, лети, Гори, дорогая, сияй, Только меня, меня ты люби, Только не забывай…

И ах, как я его любила – на усеянном пони покрывале Мэдди.

И пускай я не получила на день рождения ни торта, ни свертков с подарками. Никто не спел мне «С днем рожденья» и не зажег восемнадцать свечек. Но когда Ганс лежал поверх меня в том самом месте, где все это началось, ничего не имело значения. Я уже получила самый лучший подарок, о котором только могла мечтать.

А еще он написал мне песню.

30

Едва «Падающую звезду» начали исполнять по радио, концертное расписание группы резко изменилось. Их не только стали приглашать на все проходящие летние рок-фестивали, но даже места, где они раньше играли на разогреве, теперь хотели видеть их основными выступающими. Я была страшно рада за Ганса, но сама я взяла очень много курсов на летний семестр, да еще продолжала работать на полставки, и теперь, со всеми его разъездами, мы могли видеться только перед и после его местных выступлений.

И даже эти местные выступления заметно изменились. Мы больше не пили виски у черного хода, расшвыривая мусор вокруг. Теперь мы пили виски в комнате отдыха, куда то и дело заходили какие-то люди, чтобы договориться об интервью, прослушивании или фотосессии. То есть фактически я пила виски, а Ганс работал.

Известность также принесла с собой новую породу поклонниц – групи. С обычными фанатками я уже как-то смирилась. Они были назойливые, но, получив свой поцелуй, объятие и автограф, они хихикали и убегали. Групи же, напротив, хотели не просто поцеловать моего мужчину; они хотели его трахнуть, выйти за него замуж, родить детей, развестись и следующие восемнадцать лет получать алименты, а потом, когда деньги кончатся, продать записанное тайком секс-видео.

Стоять возле сцены в ожидании, пока на нее выйдет «Фантомная Конечность», всегда было довольно противно, но стоять там среди взрослых теток, чьи майки с эмблемой «Фантомной» казались заметно севшими – так они обтягивали их изгибистые тела, – было практически невыносимо.

Среди них я казалась невидимой.

Ну, хотя бы в тот вечер на мне было платье. Пускай оно было черным с маленькими белыми черепами, и я дополнила его своими бойцовскими ботинками, но это был мой самый девчачий наряд класса примерно с пятого.

Когда огни в зале погасли, а толпа ломанулась к сцене, я обнаружила, что меня оттеснили примерно ряда на четыре еще до того, как парни успели занять свои места.

Черт. Тут надо было прыгать. Я поняла, что не стоит здесь оставаться.

Первые четыре ряда стояли настолько тесно, что я не могла протиснуться сквозь них, так что я вместо этого стала пробираться к краю толпы. Я была со стороны Ганса, всего метрах в пяти от сцены, достаточно близко, чтобы разглядеть панику на его лице, когда он взглянул на первый ряд и не увидел там меня. Я заорала его имя и замахала руками – как раз вовремя, чтобы успеть привлечь его внимание до того, как Трип начнет свои разговорчики с толпой.

Когда глаза Ганса отыскали меня, клянусь Богом, у меня подогнулись коленки. Их менеджер уговорил его начать подводить глаза на концертах, и результат был просто сногсшибательный. Мне дико хотелось взбежать на сцену и стереть эту подводку к чертям.

Ганс улыбался мне, а подведенные голубые глаза сияли во тьме. Татуированная рука, обхватившая тело блестящей красной гитары, напряглась, готовясь к работе. Широкий ремень в заклепках, поддерживающий его свободные штаны, поблескивал при движении. И тут наш контакт прервался. Начав играть, Ганс опустил взгляд – и таким он и останется до конца концерта.

Ну, надо думать, кроме поцелуйного конкурса.

Но я больше не смотрела на эту херню. Звуки канкана становились для меня сигналом, чтобы уйти оттуда на фиг. Я уходила пописать, покурить, купить выпивку, сунув бармену свой фальшивый документ, проверить свою чековую книжку все что угодно, лишь бы не видеть чужих губ на лице своей родственной души. Обычно это значило, что меня успевали как следует облапать по пути от сцены и обратно, но это было неважно. Все равно меня было особо не за что хватать.

Закончив второй выход на бис убойным кавером «Terrible Lie», парни направились к выходу со сцены под оглушающий шум восторженного визга и заверений в любви из толпы, в которой меня больше не было. Я уже проталкивалась от сцены, изо всех сил намереваясь пробраться за кулисы и донести свою тощую задницу поближе к полосатым штанам Ганса раньше, чем все мои конкурентки.

Когда мне наконец удалось вырваться из этого пульсирующего моря сжатых кулаков и потных тел, причитающих: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!», я подбежала к охраннику, сунув ему под нос свой пропуск за сцену, как будто агент ФБР со значком.

Промчавшись за сценой по темному коридору и несколько раз заблудившись, я наконец заметила Трипа сквозь приоткрытую дверь гримерки.

Он стоял, наклонившись над подносом с мясной нарезкой, и ел рулет из индейки, в то время как какая-то групи категории А стояла перед ним на коленях, двумя руками делая ему массаж мошонки через кожаные штаны.

У меня свело желудок. Не от того, что я увидела, а от того, что это означало. Если уж тут оказалась баба, польстившаяся на Трипа с его убогим хозяйством, то…

Ганса уже наверняка захватили.

Со сжатыми наготове кулаками и бьющимся где-то в глотке сердцем я сделала глубокий вдох и распахнула настежь дверь гримерки. И точно – там, в глубине, на диване, раскинув руки по спинке, сидел мой высокий, темный, невозможно секси бойфренд, и его милая, фирменная улыбка была направлена на какую-то шлюшку с плохой стрижкой под Дженнифер Энистон. На ней была маечка с таким низким вырезом, что он мог бы использовать ее декольте в качестве подставки для пива. Сам же Ганс был совершенно расслабленным, его поза – открытой и приглашающей, а все его внимание было обращено на мерзавку, успевшую к нему первой.

Я наблюдала, словно в замедленной съемке, как эта Дженнифер Шлюхистон протянула ему фломастер, а затем зацепила указательным пальцем верх своей майки и, хихикнув, потянула тонкую ткань вниз, как будто собиралась подставить ему для автографа свою сиську. Но не успела еще ее сиська выскочить наружу, в тот самый момент, когда я изготовилась кинуться на нее, Ганс краем глаза уловил меня.

– Эй, детка!

Его лицо озарила такая улыбка, что я на секунду почувствовала себя обезоруженной и почти забыла, как я зла. Тут он вскочил с места с такой скоростью и энтузиазмом, что Дж. Шлюхистон чуть не слетела с дивана мордой вниз и была вынуждена изо всех сил обеими руками вцепиться в обивку.

Ганс схватил меня в удушающие медвежьи объятья, которые вот уж точно не были взаимны. Почувствовав мое сопротивление, он медленно отпустил меня, отодвинув на расстояние вытянутой руки, и посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Что стряслось, Би? – его радужное настроение померкло, стоило ему увидеть мое лицо. – В чем дело, детка? С тобой там что-нибудь случилось?

– Фу! – я стряхнула его руки, выбежала из гримерки и устремилась обратно в лабиринт. В коридорах то здесь, то там горели красные лампочки, а в промежутках между ними было совершенно темно. Все это выглядело как преисподняя.

«Годится», – подумала я, уже ощущая себя в аду.

Я наконец-то нашла идеального мужчину, и я обречена весь свой век беспомощно наблюдать, как другие бабы пытаются оттрахать его.

Следуя указателям на выход, я наконец обнаружила дверь наружу, в которую и устремилась. Только вместо того, чтобы ощутить освежающее дуновение вечерней прохлады, на которое надеялась, я с головой нырнула в горячий, липкий бульон, который по летнему времени считается у нас воздухом.

Наклонившись, я оперлась руками о колени, стараясь перевести дыхание и сдержать подступающие злые слезы. От этого движения из моей сумки вылетела половина ее содержимого. Косметика, сигареты, права Джолин Годфри, противозачаточные таблетки веером разлетелись по асфальту, упав на ровный слой бутылочных осколков и сигаретных окурков у меня под ногами.

«Прелестно».

Встав на колени, я начала собирать свое имущество, и тут рядом со мной опустилась темная фигура. Пять длинных мускулистых пальцев, протянулись передо мной и подняли последнее, что оставалось, – толстый красный конверт.

– Эй, ты в порядке? – тихо спросил Ганс, проводя рукой по моей спине. Сильно, неласково.

Я выпрямилась насколько могла и выхватила конверт у него из рук. Во мне кипела ярость, более густая и горячая, чем июльский воздух вокруг нас.