Б. Истон – Рок-звезда (страница 50)

– Нет, я ни хрена не в порядке! Эта баба собиралась вытащить там сиськи, Ганс!

Засунув конверт в сумку и закрыв ее, я порадовалась, что он не заметил своего имени, написанного с другой стороны крышки.

– Я же ни хрена не слепая! Ты что, всерьез думал, что я сделаю вид, что ничего не видела, как и все остальное?

Ганс не стали подниматься с колен вместе со мной. Он просто поднял руки в умоляющем жесте.

– Детка…

– А что, если бы я сегодня не пришла? Что бы еще ты ей подписал?

Я чувствовала, что не могу дышать. Моя грудь вздымалась, как будто целая гора всего того, что я не хотела замечать раньше, вдруг стала слишком тяжела, чтобы продолжать нести ее. Дело было не только в этой девице. Это был вопрос, могут ли его губы быть призом для победительницы поцелуйного конкурса. Вопрос, сколько девушек целовало его, а я даже не знала об этом. Вопрос, сколько этих девушек приходило за сцену на других концертах этим летом и что там происходило, когда меня не было рядом, чтобы этому помешать. Это была какая-то бесконечная разверзшаяся передо мной серая зона. И все это рухнуло на меня в одночасье целой лавиной неуверенности.

Начав задыхаться, я сделала шаг назад.

– Я… Я больше так не могу.

Я сама была в шоке, услышав собственные слова, но это была правда. Я больше так не могла. Это пожирало меня. Мою самооценку. Мое психическое здоровье. Я чувствовала, что схожу с ума.

Ганс стоял, замерев, потрясенно раскрыв рот.

– Ганс, я тебя люблю. Я, блин, так сильно люблю тебя, что не могу видеть всю эту херню, знать, что она происходит, знать, что никто, кроме меня, не считает это чем-то важным. Я больше не могу делать вид, что это меня не убивает. Не могу притворяться, что не лежу по ночам без сна, думая, скольких девушек ты там целовал, пока меня не было рядом. Сколько еще шлюшек пролезло в твою гримерку. Что они там у тебя лапали, когда меня не было рядом, чтобы прогнать их, – у меня задрожал подбородок, и я сердито ткнула пальцем в сторону зала. – Я просто больше не могу, Ганс. Прости. Я просто… просто, на хрен, слишком ревнива, чтобы быть твоей девушкой.

Я развернулась, собираясь дойти до своей машины, включить кондиционер, запереть все двери и плакать там, пока не умру, но тут пара здоровых рук обхватила меня поперек туловища.

Ганс развернул меня, и мы снова оказались лицом к лицу. Он стоял передо мной на коленях и смотрел на меня блестящими подведенными глазами.

– Детка, прости меня. Черт, мне ужасно жаль. Я просто идиот, – его обычно мягкий голос звучал так искренне, что, казалось, вот-вот сорвется. – У этой девки был пропуск журналиста, и она сказала, что она с радио, 105-й канал, и хочет быстро взять интервью. Я просто собирался присесть с ней и ответить на пару вопросов, пока ты не придешь, но когда мы начали разговаривать, стало ясно, что ни с какой она не с радиостанции. Просто фанатка, которая достала пресс-пропуск и хотела автограф.

– Ну, мне показалось, она хотела кое-что еще, кроме автографа, – не удержалась я.

Несмотря на то что Ганс очевидно раскаивался, та же история повторялась из раза в раз.

– Би, клянусь тебе, я не знал. Я был уверен, что она хочет взять интервью, – Ганс изо всех сил замотал головой.

– Ганс, это именно то, о чем я говорю. Ты, блин, такой наивный, что не понимаешь, что все эти девки бегают за тобой, до тех пор, пока они практически не оседлают твой член! А я не могу быть рядом двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, чтобы гонять их. Сам же ты, что очевидно, для этого не годишься.

Злобно шипя ему эти слова взбешенным, обвиняющим тоном, в глубине души я знала, что он ничего не мог с этим поделать. Он не был виноват в происходящем. Он был чересчур добрым и милым и ни в ком не видел плохого. Именно за это я в него и влюбилась.

Как нас учили на курсе по межличностным коммуникациям, у нас с Гансом было то, для чего есть специальный термин – смертельное влечение. Это явление, когда те же качества, что привлекают тебя в ком-то, являются для ваших отношений гибельными. Я обожала, каким Ганс был добрым, нежным и романтичным. Всякий раз, как он обхватывал меня своими татуированными ручищами, я чувствовала себя так, как будто на меня надели шубу, сделанную из теплых живых щенков, которые хором поют мне признание в любви. Единственной проблемой было то, что с Гансом себя так чувствовали примерно все. Даже Круэлла де Виль не отказалась бы примерить это щенячье пальто.

– Пусти, Ганс. Тебя там поклонницы ждут.

Как я ни была зла, выражение ужаса и отчаяния, появившееся у него на лице после этих слов, вызвало у меня желание взять обратно все свои слова. Ганс Оппенгеймер был не человек, а единорог. Выдумка. Волшебный принц из сказки. Мне каким-то чудом повезло заполучить плохого парня в татуировках, с золотым сердцем и свинцовым членом, и что же я делаю? Вызываю у него комплекс вины, пока он стоит передо мной на коленях среди окурков и осколков лампочек?

Это он должен был меня бросить.

Я раскрыла рот, чтобы забрать свои слова, но из него вырвался только изумленный вскрик, потому что Ганс изо всех сил обхватил меня руками за талию и зарылся в меня лицом.

Не отпуская моего туловища, он немного повернул голову набок, только чтобы проговорить:

– Не уходи, детка. Пожалуйста. Ты не можешь. Я понимаю, что ты видишь всех этих фанаток и групи, но я-то их не вижу. Клянусь. Я просто вижу людей, которые не ты, и тебя. Вот и все. Все остальные – просто ходячие, говорящие куски плоти, от которых надо избавиться, чтобы прийти к тебе.

Усилив хватку, он заговорил громче и возбужденнее.

– А хочешь знать, почему я теперь больше не смотрю на тебя, когда на сцене? Потому что я не могу, Би. Я не могу даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпивку в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. И ты считаешь, это ты тут ревнивая?

Подняв голову, Ганс вперил в меня безумный, сердитый взгляд, которого я у него раньше не видела.

– Да всякий раз, когда я торчу там, наверху, я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку, – его голос все мрачнел, Ганс крутил в руке подол моего хлопкового платья. – Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу туда смотреть. Меня хватает, только чтобы сжать зубы и стараться не отвлекаться от музыки. Я так хочу защитить тебя, а вместо этого не могу ни хрена сделать там, наверху.

Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, в то же время осознавая, что проблема не в Гансе. Он-то был еще лучше, чем я боялась. А вся проблема в том, что я просто его не стоила.

Ганс целовал меня в ответ так, словно я была последним колодцем в Сахаре, и я решила, что с ревностью и неуверенностью в себе надо завязывать. Ганс очевидно любил меня, если был готов стоять на коленях на выбитых зубах, пустых шприцах и битом стекле только ради того, чтоб я от него не ушла. Пришло время принять его любовь и преодолеть свои заморочки.

Прервав поцелуй, Ганс прижался лбом к моему лбу. Обхватив мое лицо своими огромными грубыми руками, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты переехала жить ко мне.

– Что?

Ганс слегка отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть в мои застывшие, моргающие глаза.

– Ты говоришь, что больше так не можешь. Что ты слишком ревнуешь. Отлично, я тоже. Я хочу, чтобы ты была только моя, – кадык на его шее ходил вверх и вниз. – С тех пор, как ты вернулась домой, я уже чуть ума не лишился, на фиг. Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой. Я не могу больше ждать. Возвращайся.

Каждый квадратный сантиметр моего тела отчаянно защипало от радости, которую я пыталась скрыть, но которая выплескивалась из моих пор. Даже глаза щипало от слез, которые набежали, затеняя зрение. Без единого слова я сунула руку в сумку и, прикусив нижнюю губу, вручила Гансу красный конверт, который он только что подобрал.

– Что это? – спросил он, любуясь каллиграфически выписанным собственным именем. Когда я не ответила, он оторвал край и вытащил самодельную открытку со словами «С днем рождения», написанными тем же шрифтом. – Но мой день рождения был месяц назад, – сказал Ганс, морща брови. – Почему ты… – он открыл открытку, и его голос замер.

Я смотрела, как на его лице сменяют друг друга миллион различных эмоций, по мере того как он листает ее содержимое – брошюру Деревни Холостяков в центре города, стопку сотенных купюр, достаточную для того, чтобы внести залог за однокомнатную квартиру, и, наконец, дурацкий стих, который я написала еще до того, как «Фантомная Конечность» вышла в радиоэфир. До того как я убедила себя, что рок-звезде не нужна живущая с ним подружка. До того, как я сделала шаг назад.

Я скучаю, когда тебя нет, Но твои уважаю дела. Я скучаю, когда рядом ты, А я все равно сплю одна. Я скучаю, когда вместе мы, Но на два шага ты отошел. Я скучала семнадцать все лет, Пока ты вдруг меня не нашел. Я хочу быть с тобой по утрам, Когда ты открываешь глаза. Но и будние я вечера Ни за что не хочу пропускать.