Б. Истон – Гонщик (страница 58)

КАК Я МОГ ДЕРЖАТЬ ТЕБЯ ЗА РУКУ И ПОМОГАТЬ ТЕБЕ ХОДИТЬ, А ПОТОМ СКАЗАТЬ, ЧТО НА МЕНЯ СНОВА НАШЛО ЗАТМЕНИЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ХАРЛИ УВЕЗ ТЕБЯ? И ЧТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО Я ПОМНЮ, ТАК ЭТО ТО, ЧТО Я БЕГУ В ЛЕС И ВИЖУ, КАК МАШИНА ХАРЛИ ВРЕЗАЕТСЯ В ДЕРЕВО. ЧТО Я КРИЧУ ТЕБЕ, ЧТОБ ТЫ ОЧНУЛАСЬ, А ТЫ НЕ РЕАГИРУЕШЬ. ЧТО Я СМОТРЮ, КАК ПАРАМЕДИКИ КЛАДУТ ТВОЕ БЕЗЖИЗНЕННОЕ ТЕЛО В МАШИНУ. КАК Я МОГУ ПОСМОТРЕТЬ ТЕБЕ В ГЛАЗА И СКАЗАТЬ, ЧТО, КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ К СВОЕЙ МАШИНЕ, У НЕЕ ВЕСЬ ПЕРЕДНИЙ БАМПЕР БЫЛ В ЧЕРНОЙ МАТОВОЙ КРАСКЕ?

ЭТУ АВАРИЮ УСТРОИЛ Я, ПАНК. Я ТОЧНО ЗНАЮ, ЧТО Я.

ТАК ЖЕ, КАК Я ПОЧТИ ПЫРНУЛ ТОГО ПАРНЯ В БАРЕ.

ТАК ЖЕ, КАК Я РАЗЛОМАЛ ТЕЛЕФОН БОББИ И ТАТУИРОВОЧНОЕ КРЕСЛО, НЕ ЗНАЯ, ЧТО Я ТВОРЮ.

Я БОЛЬШЕ НИ ХРЕНА НЕ МОГУ КОНТРОЛИРОВАТЬ. Я РАНЬШЕ МОГ КОНТРОЛИРОВАТЬ ЭТО, НО ВСЕ ПОСЛЕДНИЕ ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ МЕНЯ ТРЕНИРОВАЛИ ДЕЛАТЬ КАК РАЗ ОБРАТНОЕ. И ТЕПЕРЬ Я НИ ХРЕНА НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ.

ТАК ЧТО Я ЗАПИСАЛСЯ НА ЕЩЕ ОДНУ ПОЕЗДКУ В ИРАК.

ПРОСТИ МЕНЯ. МНЕ СТРАШНО, УЖАСНО ЖАЛЬ. ПОВЕРЬ МНЕ, ЧТО Я НИЧЕГО ТАК НЕ ХОЧУ, КАК ОСТАТЬСЯ ТУТ И ИГРАТЬ С ТОБОЙ В ДОМАШНЮЮ ЖИЗНЬ, И ПРОСЫПАТЬСЯ С ТОБОЙ, ЧТОБЫ ТЫ ОБНИМАЛА МЕНЯ СВОИМИ ТОЩИМИ МАЛЕНЬКИМИ РУЧКАМИ И НОЖКАМИ И ДЕЛАЛА ВИД, ЧТО Я НЕ УНИЧТОЖАЮ ВСЕ, ДО ЧЕГО ДОТРАГИВАЮСЬ. НО Я НЕ МОГУ.

ПОТОМУ ЧТО НА СЕЙ РАЗ Я ЕДВА НЕ УНИЧТОЖИЛ ТЕБЯ.

Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ. В ИРАКЕ Я БЫЛ СТРАШНО НЕСЧАСТЕН, НО ТАМ У МЕНЯ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, БЫЛА ЦЕЛЬ. Я МОГ НАПРАВИТЬ ВСЮ СВОЮ НЕНАВИСТЬ И ЗЛОСТЬ НА ЧТО-ТО ПОЛЕЗНОЕ. А ТУТ ИМ НЕКУДА ДЕВАТЬСЯ. ОНИ РАСТУТ И РАСТУТ, ПОКА Я НЕ СРЫВАЮСЬ ИЛИ НЕ ОТКЛЮЧАЮСЬ. ТАМ Я МОГУ ЗАЩИЩАТЬ ВСЮ СВОЮ СТРАНУ. А ТУТ ДАЖЕ НЕ МОГУ ЗАЩИТИТЬ ОТ САМОГО СЕБЯ ТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ЛЮБЛЮ. КАК БЫ Я НИ НЕНАВИДЕЛ ЭТО, Я ЗНАЮ, ЧТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАМ.

А ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ ТУТ.

Я ТАК ДИКО ГОРЖУСЬ, ЧТО ТЫ ЗАКОНЧИЛА ШКОЛУ ДОСРОЧНО. ТЫ СТАНЕШЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ ПСИХОЛОГОМ, ПАНК. ТЫ УЖЕ ИМ СТАЛА. Я ЗНАЮ, ЧТО В ЭТО ТРУДНО ПОВЕРИТЬ, НО ТЫ ПОМОГЛА МНЕ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ КУЧИ ДЕРЬМА, КОТОРОЕ Я НОСИЛ В СЕБЕ С САМОГО ДЕТСТВА. ЭТО ТЫ ЗАСТАВИЛА МЕНЯ ЗАХОТЕТЬ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО ХОРОШЕЕ В СВОЕЙ ЖИЗНИ. И ИМЕННО ЗА ТЕБЯ Я БУДУ СРАЖАТЬСЯ ТАМ, КУДА ЕДУ.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО МЕНЯ НЕНАВИДЕТЬ.

Я разрешила себе прочесть это письмо еще раз, потом аккуратно сложила его, проведя своими тощими пальцами по складкам, которые сделали толстые пальцы Рыцаря. Я прямо чувствовала сожаление и упертость, исходящую от этого листа бумаги. Я попыталась впитать эти чувства своими порами. Принять их, будто свои.

Вытащив из пачки сигарету, я зажала ее губами и щелкнула зажигалкой. Глядя на пламя, я чувствовала, как необходимость принять неизбежное проникала в мою грудь и ложилась на сердце слишком тяжелым для летнего дня покрывалом. Даже притом, что его вес казался удушающим, сбросив его, я становилась беззащитной перед чудовищами.

Я слишком долго оставляла свое сердце беззащитным перед чудовищами. Я позволяла им брать, и брать, и брать. Мою невинность, мое доверие, мою свободу, мой контроль. А одному из них я отдала бы все свое будущее, если бы он попросил. Но он не стал просить. Вместо этого он уехал. Он всегда уезжал. Я оплакивала его целый год, даже когда он был возле меня. Я прошла путь от жалости до отчаяния, с вершин ложных надежд, сквозь боевые поля злобы, и наконец достигла принятия. Я отказалась от нашей судьбы.

Но раскаяние так и не пришло.

Даже когда я поднесла пламя к признанию Рыцаря и закурила от его пылающих извинений свою сигарету.

Эпилог

Лето 1999 мало чем отличалось от лета 1998. Я отметила семнадцатый день рождения, задув спичку вместо свечи на кривоватом, пересушенном кексе. Я проводила время, спя, куря и пялясь в телевизор. Рыцарь уехал. И я опять умирала.

Только на сей раз от проклятой скуки.

Если не считать выпускной церемонии, родители держали меня буквально под замком целых шесть недель после аварии, потому что врачи сказали, столько потребуется мне для полного выздоровления. Я было хотела посещать летние курсы в Университете Джорджии, но не-е-е-е-е-ет. Никакой учебы. Никакой работы. Никакой долбаной жизни.

Так что, когда Дева-Гот позвонила и позвала меня отметить Четвертое июля в доме ее нового парня с бочонком пива, я кинулась к календарю за подсчетами.

– Через семь недель! Бегу!

Дева-Гот встретилась с этим парнем на концерте Мэрлина Мэнсона около двух месяцев назад, и с тех пор они были неразлучны. Его звали Стивен, но я называла его Парень-Гот – по крайней мере, про себя. Я пока его не видала, но сам факт, что у него был свой дом, в котором он устраивал пивные вечеринки, уже вызывал симпатию. А это должен быть полный отпад, с ансамблем и всем таким. Ну, в смысле не то чтобы это был какой-то знаменитый ансамбль, который кто-то знает – какая-то местная группа с названием «Фантомная Конечность», – но все равно живая музыка!

«Черт».

Облизав ватную палочку, я попыталась поправить макияж. В очередной раз.

«Как можно разучиться наносить жидкую подводку?»

«Заткнись. Я не делала этого больше месяца».

«Ну да, ну да».

«Отлично, а теперь на правом глазу линия толще».

«Ну, давай все заново».

«Может, я просто добавлю немного слева, чтобы было одинаково?»

«Ты и про право то же самое говорила».

Нанеся еще один слой подводки, я заставила себя отложить карандаш и найти себе другой предмет для страданий. Это было несложно. Я неделями не выходила из дома, и это было заметно. Джинсы еле застегивались, навыки нанесения косметики проржавели до чертиков, а мои волосы…

Боже, волосы.

Последний раз я брила их больше года назад. Челка доросла до линии челюсти, длинные прядки по бокам – до плеч, а сама стрижка превратилась в кудлатую, неопрятную, волнистую копну. Я и не замечала, как они отросли. Я просто откидывала их набок и закалывала заколкой.

Я не могу никуда идти с такой головой. Как только она попадет на влажный воздух, она меня задушит. Буквально. Или кого-то еще.

Голос в моей голове – тот самый, которому было плевать, кто что подумает, тот самый, который напрочь заткнулся с тех пор, как Ланс Хайтауэр сказал, что я похожа на мальчика, – снова зашептал, впервые за множество лет. Он сказал: «Где твои ножницы, сучка?»

Я услышала эту группу за квартал до того, как увидела дом Парня-Гота. С поднятыми стеклами машины. И включенной музыкой. Шум доносился из милого маленького желтого одноэтажного домика в семейном пригородном райончике. Не совсем то, чего можно было бы ожидать от холостого фаната Мэрлина Мэнсона двадцати-с-чем-то лет. Ну, может, ему нужно место, чтоб прятать трупы.

– Отпадная прическа! – завопила Дева-Гот, открывая мне дверь. – Обожаю такую стрижку! Ты похожа на Дрю Бэрримор, когда она обстригла волосы.

Сама она была в зените готской славы – в черном коротеньком платье, массивных черных туфлях на платформе и с косметикой, делавшей ее похожей на жуткую фарфоровую куклу. Я вдруг засомневалась в своем коротком черном топике с булавками, но хотя бы мои штаны были из псевдокожи. Судя по тем, кто был в комнате, это было частью униформы.

Я зашла в затемненную гостиную. Там оглушительно орал хеви-метал, и пульсировали огни цветомузыки. Вся мебель была сдвинута к стенам, и десятки тел дергались и извивались перед группой из четырех человек, игравших в углу комнаты. Пока мои глаза привыкали к темноте, Дева-Гот кому-то помахала.

– Стивен! – крикнула она.

Из толпы вынырнул худой мужик с черными волосами до плеч и черной козлиной бородкой. На нем была черная рубашка в сетку и виниловые штаны, которые были ему велики. Он напомнил мне Лорда Лакрицу из Страны Леденцов.

Когда он подошел, Дева-Гот наклонилась к его уху и прокричала:

– Это Биби! Правда она похожа на Дрю Бэрримор?

Потом она улыбнулась и дернула меня за прядку моих трехсантиметровых, самостоятельно высветленных добела волос.

Парень-Гот оглядел меня сверху донизу, отчего я почувствовала себя маленькой, и прокричал в ответ:

– Ну да, если бы у нее были сиськи.

Ага, пойди отсоси. Козел.

Дева-Гот сделала вид, что хлопает его по щеке, захихикала, они обнялись и исчезли в толпе.

«Ну, офигеть».

Мне надо было выпить. И пойти спрятать в доме этого придурка какую-нибудь гадость. Может, у него в холодильнике найдется пара яиц? Через несколько дней они чудесным образом протухнут.

Пока я пробиралась через потную незнакомую толпу в сторону того, что, по моему представлению, было кухней, дикий шум стих и перешел в хриплую, шепчущую песню, которую я узнала. И которая мне, в общем, нравилась. Обернувшись, я поглядела на солиста «Фантомной Конечности» – тощего, гибкого паренька с черной стрижкой под горшок, разделенной спереди пробором, – он хрипел и шептал в микрофон. При таких крошечных размерах он излучал прямо удивительное количество уверенности.

Ведущий гитарист был низким, крепким парнем, который пытался спрятаться за певцом и собственными сальными волосами до подбородка. Барабанщика было не видно за сложным набором барабанов, тарелок и прочих штук. Но басист был огромного роста. А уж на фоне остальных членов группы он казался просто гигантом.

Я поняла, что смотрю на него, а не на солиста, хотя он никак не привлекал к себе внимания. В этой песне был сложный перебор басов, и он был полностью поглощен им. Мне нравилось наблюдать за людьми, которые не видят, что за ними наблюдают, а этот парень вел себя так, словно вообще не знает, что вокруг полно других людей.