Б. Истон – Гонщик (страница 39)

Я взяла коричневую бумагу, в которую был завернут браслет, и расправила ее на кровати. До Рождества оставалась неделя, но, может, если я заплачу за срочную доставку, то успею прислать ему подарок вовремя. И неважно, сколько это будет стоить. При мысли о том, что Рыцарь будет встречать Рождество на войне, без единого чертова подарка, у меня заболело в груди. Я заплачу, сколько угодно, только чтобы это чувство ушло.

В прошлом году на Рождество я пригласила Рыцаря к нам. Я не была готова знакомить его с родителями, но что было делать? Его отчим оформил судебный запрет на приближение, и я не могла допустить, чтобы он сидел у Пег в одиночестве, когда она уедет к родным. Рыцарь пришел к нам в опущенных до полу джинсах и в свитере, скрывающем подтяжки, и целый день вел себя самым наилучшим образом. Кажется, он даже ни разу не ругнулся, что было больше того, на что была способна я сама.

Мама помнила Рыцаря еще с того времени, как учила его рисовать. Было очень мило смотреть, как ему неловко, когда она хвалит его способности. Думаю, что я даже пару раз видела, как он улыбался. Уходя, Рыцарь сказал, что это было лучшее Рождество в его жизни.

Покопавшись в ящиках, я разыскала то, что хотела – рамочку с фотографией двух подростков, стоящих возле облезлой искусственной елки. Оба в веснушках. Оба с бритыми головами – у одной длинные прядки. И оба кривовато улыбаются. Это была наша самая первая общая фотография – одна-единственная из существующих. Потому что мы все свое время проводили только вдвоем и некому было сказать нам: «Эй вы, двое, улыбку!»

Пусть я больше и не могла открыто вывешивать эту фотку, я все равно была страшно благодарна маме, что она ее сделала.

Положив рамку поверх коричневой бумаги, я старательно обернула ее, стараясь закрыть стекло самым толстым слоем. А потом написала на обороте:

Дорогой Рыцарь,

Ты тоже ей нравишься.

Счастливого Рождества.

Люблю,

Глава 28

Эта фотография, которой я не видела много месяцев, снова запустила водоворот вины в моем мозгу. Не только потому, что я была вынуждена признать – я поддерживаю отношения со своим бывшим парнем, но еще и потому, что она напомнила мне – я все еще не познакомила Харли со своими родителями. Мы встречались уже шесть месяцев. Шесть месяцев. Для подростковых отношений это как шесть десятилетий. Мама, конечно, знала, что у меня есть парень – в основном из-за засосов то тут, то там и еще потому, что меня вечно не было дома, – но я ничего особо о нем не рассказывала. А что я могла рассказать?

«Ну да, Харли в семнадцать лет исключили из школы, но он такой изобретательный. Он даже прожил несколько лет, бомжуя в Литтл Файв Пойнтс с бандой бездомных уличных панков. Правда же, чтобы жить бесплатно, надо быть очень умным?»

«Может, сейчас Харли и механик, но смотри – у него машина за сто тысяч долларов! Только вот багажник в ней открывать не стоит».

«И Харли достаточно взрослый, чтобы покупать мне спиртное и сигареты! Правда, здорово? Теперь мне не надо таскать их у тебя!»

«И ты же любишь картины? А Харли весь ими покрыт!»

Но если уж я могла привести домой на Рождество скинхеда, чьи костяшки были в крови от того, что он только что избил своего отчима, то Харли я уж точно могла привести. Верно? По крайней мере, Харли был обаятельным. И это лицо. И эти кудри. Как он мог не понравиться?

Когда прозвенел звонок, я слетела с лестницы, перескакивая через три ступеньки, и распахнула входную дверь. Я немедленно устремила взгляд на одежду Харли в надежде, что он хотя бы наденет что-то, скрывающее все его тату. На нем была белая теплая футболка с длинными рукавами, обтягивающая его крепкую грудь и заправленная в темно-серые штаны, поддерживаемые ремнем с заклепками. Я выдохнула. Скользнув глазами к его улыбающемуся лицу, я заметила, что он не вынул из губы колечко. Но это, наверное, ничего. Ну, в смысле я же не просила его это сделать.

И тут я увидела его волосы.

Вернее, их отсутствие.

Харли не просто постригся. Они не были пушистой щетинкой, как у Рыцаря. Харли стал лысым.

Лысым, как коленка.

Я не видела его целую неделю – самый долгий срок с того времени, как мы стали встречаться, – потому что меня наказали за нарушение чертова отбоя. Что за херня с ним случилась, пока меня не было?

Харли не плохо с бритой наголо головой, но он… другой. Более порочный. Вместо того чтобы быть похожим на Джеймса Дина, он стал похожим на бандитского Джеймса Бонда.

Я не успела спросить, что произошло, потому что мама уже подошла к нам и пригласила Харли зайти в дом. Я так и застыла в нашем скромном фойе с раскрытым ртом, а она провела его на кухню, где поставила на стол какое-то печенье и сырные шарики, чтобы все было парадно.

Я в ужасе смотрела, как Харли, присев к кухонной стойке, явил мне причину, по которой лишился своих прекрасных светлых волос.

У него на макушке была тату размером с чертову суповую тарелку.

Время замедлило ход. Я не ощущала своих ног, переступающих по линолеуму пола. Как будто, взмыв куда-то вверх, парила надо всей этой ситуацией. Со своего наблюдательного пункта я могла отлично рассмотреть тату Харли. Это выглядело так, как будто ему срезали верхушку черепа, словно сняли крышку с банки, открыв внутри вместо мозгов переплетение каких-то трубок, шестеренок и клапанов.

«Понятно. Типа – в голове мотор. Круто, придурок».

Я вспомнила, что, когда мы только начали встречаться, Харли говорил что-то такое насчет тату на голове, но эта выглядела совершенно свежей. Чернила были яркими, а кожа вокруг рисунка – красной и припухшей. То есть этот засранец пошел и нанес, ну, или обновил тату на башке прямо перед встречей с моими родителями. Если бы он сказал мне об этом, я бы велела ему не приходить, придумала бы какую-нибудь причину. А теперь взрослый мужик с пирсингом на лице, тату на башке, багажником, полным оружия, и отсутствием школьного аттестата сидел за нашим кухонным столом и жрал мамины сырные шарики.

Но все это было не моей проблемой. Потому что меня там не было. Ну да, мое тело все еще оставалось там. Но мое сознание с интересом наблюдало за всем этим с безопасного расстояния, из дальнего конца комнаты, где сидело с миской попкорна и 3D-очками.

«Надо же, детка! Да твоя мама просто в ярости! Погоди еще, что скажет папа! Возможно, он заставит тебя носить пояс целомудрия. Да ты в полной жопе!»

– Я брежу или у нас перед домом и правда стоит «Босс 429» 1969 года? – раздался из гостиной, которая была рядом с кухней, папин голос.

Я поняла, что он просто не побеспокоился встать и прийти поздороваться раньше, но, все же собравшись, очевидно, решил по пути взглянуть на машину Харли.

«Псих».

Криво ухмыльнувшись, Харли поднялся, чтобы поздороваться с моим папой. Больше всего на свете он любил выставляться этой проклятой машиной. Мне хотелось пойти с ними, но не настолько, чтобы рисковать и возвращаться в собственное тело. Даже мамин хипповский пацифизм имел пределы, и мне не хотелось оказаться поблизости, когда она перейдет их и двинет мне по морде.

Окинув меня прямым, яростным взглядом, мама осушила третий бокал мерло и брякнула пустым бокалом о стол резче, чем было необходимо. Я зажмурилась, но она промчалась мимо меня и вместо моей шеи вцепилась в ручку холодильника. Я облегченно выдохнула.

Вынув из холодильника здоровенный запеченный окорок, мама поставила его на стойку и бросила мне: «Накрывай на стол», после чего повернулась и вышла из кухни.

Блин.

Я подняла жопу. Мы пользовались нашей крошечной гостиной всего раза три в году, но, когда мы это делали, моей обязанностью было накрывать на стол. Возможно, потому что я была единственной, кто знал, как надо это делать. Я научилась этому в кружке скаутов до того, как бросила его в восемь лет. Раскладывая приборы, я выглянула в окно слева от меня и увидела, как папа вылезает из пассажирской двери машины Харли с широченной дурацкой улыбкой во все лицо. Потом, выглянув в кухонное окно, я увидела, что мама курит косяк на заднем крыльце.

«Может, все еще обойдется, – предположил мой идиотский оптимизм. – Может, они все-таки не отдадут меня на усыновление».

Когда все собрались к столу, все, кроме меня, были довольно бодрыми. А мои чертовы нервы были на взводе. Мама хихикала над тем, что вовсе не было шуткой, и ела, буквально не открывая глаз. Папа с Харли разговаривали на каком-то специальном машинном языке, который лишь отдаленно напоминал английский. А я молчала, гоняла еду по тарелке и надеялась, что никто не заметит, что она не попадает в мой рот. Я ненавидела праздничные трапезы за то, что должна была есть. Я всегда в конце концов съедала ровно столько, сколько нужно было, чтобы избежать упреков, что означало, что потом придется провести полночи над унитазом с пальцем во рту, чтобы ликвидировать нанесенный вред. Не больно-то веселое окончание Рождества. Но рядом с Харли на меня никто не обращал внимания.

Может быть, пригласить его было не такой уж плохой идеей.

Ну и, естественно, как только я стала привыкать к его присутствию в своем доме, он испарился. Харли отвалил сразу после ужина, не одарив меня ничем большим, чем чмоканье в щеку перед дверью. Закрывая за ним, я поняла, что мы так и не обменялись подарками. Не сделали фотографию под елкой. Не знаю, заметил ли он вообще нашу елку. Она была страшноватой, но все игрушки на ней мы с мамой сделали сами, когда я была еще маленькой.