Б. Истон – Дьявол Дублина (страница 37)

И это пугало меня до чёртиков.

— Знаешь, кем я всегда думала, ты станешь, когда вырастешь? — спросила Дарби, переплетая пальцы с моими, когда в конце улицы показался коттедж.

Она смотрела прямо перед собой, и я был ей за это благодарен.

— Плотником.

Плотником. Эти слова эхом отозвались у меня в голове, чужие и в то же время до странности знакомые, будто они что-то значили для меня в прошлой жизни.

— Ты всё время что-то мастерил для домика для игр, из веток, пней. Помнишь? И всё это было потрясающим. Некоторая мебель служила годами. Я всегда представляла, что однажды у тебя будет своя мастерская, и ты будешь создавать самые невероятные вещи.

Поток образов, звуков и запахов хлынул в мою голову разом: хруст листьев под ногами, когда я катил по лесу идеально подходящее бревно; мой первый табурет с кривыми сосновыми ножками и сиденьем, заляпанным смолой; сладкая, одурманивающая усталость после нескольких часов рубки, пиления или шлифовки; и выражение восторга на лице Дарби каждое лето, когда она наконец видела, над чем я работал.

Она была единственной, кто видел мои работы.

Единственной, кто видел меня.

Когда мы пересекали лужайку перед домом, эмоции сдавили мне горло так, что я не мог говорить. Я не мог сказать ей, что она значила для меня тогда. Что обещание снова её увидеть, показать ей то, что я сделал, попытаться сказать ей на несколько слов больше, чем в прошлом году, было единственным, что удерживало меня от самоубийства в большинстве дней. Что я потерял человечность, когда потерял её. Что именно она заставляла меня хотеть вернуть её обратно.

Когда мы обходили дом, Дарби начала теребить нижнюю губу. Её плечи под моей рукой поднимались и опускались всё быстрее, а взгляд метался куда угодно, только не на меня. Сначала я подумал, что она услышала что-то в лесу и испугалась, но, когда она открыла рот и начала извиняться, я понял — дело во мне. Дарби истолковала моё молчание как злость и теперь боялась. Меня.

— Прости, — тихо сказала она. — Мне не стоило об этом говорить. Мы можем не обсуждать...

Я метнулся, как вспышка молнии, прижал её к стене дома и накрыл её ошеломлённые, приоткрытые губы своими. Её испуганный вздох, как и вся эта проклятая попытка извиниться, утонул под моими губами, когда я сжал её лицо ладонями и выплеснул все слова, которые не мог заставить себя произнести, прямо ей в рот.

Я не знал другого способа дать ей понять, что я не злюсь на её слова. Я… я, мать его, тонул в них. Моё сердце будто пронзили кинжалом, и я не мог остановить кровотечение.

Это был жёсткий, умоляющий поцелуй. Я умолял её понять меня. Умолял почувствовать то, что чувствую я. Умолял позволить мне наполнить её всем тем, что я больше не мог удерживать в себе. Пальцы Дарби вцепились в мою рубашку, пока я пил её вкус, втягивал, лизал и царапал губами. Я прижался к ней из желания отдать ей часть себя, но стоило мне снова почувствовать её вкус, как я смог только брать. Желание, которое она во мне пробудила, было жадным, ненасытным… древним. Казалось, у него была собственная сила.

Сила, превосходящая мою.

Схватив её за запястья, я прижал руки Дарби к стене по обе стороны от её головы. Во мне было слишком много всего, что рвалось наружу — я не мог рисковать, позволяя ей коснуться меня там, где это могло спровоцировать панику.

Мой язык ещё глубже сплёлся с её, пока Дарби вдруг не разорвала поцелуй, резко отвернув голову и хватая ртом воздух.

Когда я припал губами к мягкой коже под её челюстью, мой член пульсировал в такт бешеному биению пульса, которое я чувствовал губами. Мне снова нужно было быть внутри неё.

Я уже собирался отпустить её запястья, чтобы расстегнуть её джинсы и снова найти это блаженство, когда понял, что Дарби совершенно окаменела. Её бёдра не двигались навстречу моим. Голова по-прежнему была отвернута. И её рваное дыхание не звучало возбуждённо. Оно звучало…

Чёрт.

Я поднял голову и посмотрел на Дарби и увидел воплощение разбитого сердца.

Её лицо было прижато к штукатурке и искажено болезненной гримасой. Глаза зажмурены. Каждый вдох был дёрганым, судорожным, словно она пыталась не заплакать, но серебряная полоска лунного света, скользящая по её щеке, говорила о том, что это ей не удалось.

Я тут же отпустил её запястья и сделал шаг назад, наблюдая словно в замедленной съёмке, как Дарби обхватила себя руками за талию и свернулась у стены.

— Нет, нет, нет. Дарби. Что случилось? Скажи мне.

Но она лишь покачала головой, позволяя волосам упасть вперёд и полностью скрыть лицо.

Мне хотелось закричать. Хотелось проломить кулаком стену дома, но это лишь напугало бы её ещё больше. Хотелось прикоснуться к ней, но у меня не было на это права. И потому я просто стоял там, как чёртов идиот.

— Что я сделал? Скажи мне. Пожалуйста.

— Ничего, — всхлипнула она. — Это не твоя вина. Я просто… — Она надолго замолчала, покачивая головой и потирая руку, прежде чем слова наконец вырвались сквозь приглушённый рыданием всхлип. — Я не люблю, когда меня удерживают.

Я отступил ещё на шаг, с ужасом раскрывая рот.

Удерживают.

Какой я нашёл её прошлой ночью? Какой я, чёрт возьми, нашёл её? Прижатой к полу на кухне, с таким же искажённым лицом, со слезами в глазах, пока какой-то ублюдок пытался её трахнуть.

Я убил человека за то, что сам сейчас едва не сделал.

Я сделал ещё шаг назад. И ещё один.

Меня затошнило.

— Келлен? — дрожащий голос Дарби едва доносился до меня, пока я мерил шагами лужайку.

Я провёл руками по голове, пытаясь осмыслить, какого чёрта только что произошло? Что на меня нашло?

— Всё нормально. Я могу это пережить. Ты просто… застал меня врасплох. Вот и всё.

— Пережить? Ты, блядь, серьёзно?

Дарби напряглась, будто решила, что я сейчас её ударю, и из гниющих чёрных недр моей души вырвался рычащий звук.

Дарби Коллинз раньше была, чёрт возьми, бесстрашной. Маленькая, вся в веснушках, почти всегда без хотя бы одного зуба — и не черта не боялась. Даже странного немого урода, что шлялся по лесу. Она была единственным человеком, который меня не боялся. Единственным, рядом с кем я чувствовал, что могу быть собой. Даже если у меня не получалось выразить эмоции словами, даже если я злился или терял контроль, Дарби никогда не относилась ко мне иначе.

А теперь стоило мне замолчать, повысить голос или просто не так на неё посмотреть, и она съёживалась, как побитая собака.

Пламя внутри меня разгорелось ещё ярче, горькое и жаждущее крови, из-за того, что эти ублюдки у неё отняли.

И из-за того, что они отняли у меня.

— Прости. Я не хотела...

Прости.

Моё тело отреагировало на это слово так же, как канистра бензина на зажжённую спичку.

Я сжал руки в кулаки и выдохнул через нос, пытаясь удержать ярость. Я чувствовал, как огонь захватывает меня. Требует пищи. Его можно было утолить только болью — моей или чужой, и я отказывался снова показывать Дарби эту сторону себя.

Сделав шаг в сторону от неё, я указал на заднюю часть дома.

— Иди внутрь.

— Что?

Я продолжал пятиться, чтобы она не попыталась пойти за мной, снова проводя руками по голове и стараясь взять дыхание под контроль.

Мне пришлось стиснуть челюсть, чтобы не заорать на неё.

— Иди.

Как только мои ноги ступили на асфальт вместо травы, я развернулся и рванул вниз по улице.

Я не пил. Не курил. Почти ни с кем не мог разговаривать, кроме Дарби. И до того утра я не мог даже трахаться. Это оставляло мне очень мало вариантов, когда пламя грозило сжечь меня заживо.

К счастью, в пешей доступности от меня был Феникс-парк… и половина дублинских пьяниц.

Глава 22

Дарби

Внезапный удар: огромные крылья замирают во взмахе

Над пошатнувшейся девушкой, её бёдра ласкают

Тёмные перепонки, его клюв сжимает её затылок,

Он прижимает её беспомощную грудь к своей груди.

Я не могла читать, не думая о Келлене.

После его ухода я около часа металась по дому, прокручивая в голове всё, что произошло. Свою реакцию на его прикосновение. Свой отказ. То, как я отпрянула от него. Опустошённое, потрясённое выражение на его лице.