Б. Истон – Дьявол Дублина (страница 28)

— Поговори со мной. Пожалуйста.

Ему будто физически было больно остановиться. На противоположной стороне комнаты Келлен сделал огромный вдох и повернулся ко мне, на его обычно сдержанном лице проступило мучительное выражение. Он сцепил пальцы на затылке — это напомнило мне о том, как стоят преступники, когда сдаются полиции. Он сдавался. Я только не знала, что именно, по его мнению, он терял.

Наконец, с выдохом, будто идущим из самой души, он сказал:

— Вон там, ниже по дороге, находится полицейский участок Гарды. Возьми машину, скажи, что вы с женихом заблудились возле доков и случайно стали свидетелем какой-то… сделки. Преступники стреляли по вашей машине, а когда вы съехала с дороги, попытались похитить тебя и твоего жениха. Ты сбежала, а Джона они затолкали в чёрный BMW и увезли.

— Что? — вырвалось у меня, и будто пол ушёл из-под ног.

— Они о тебе позаботятся. — Голос Келлена надломился, когда его руки опустились. — Отвезут тебя домой.

Он хотел, чтобы я ушла.

Он велел мне уйти.

Паника, горячая, безумная, заскользила под кожей.

— Келлен, я… мне так жаль. Пожалуйста прости меня.

— За что? — рявкнул он, и от этой злости слёзы, копившиеся во мне, наконец хлынули.

— Я… я сделала слишком много поворотов, — сказала я, качая головой.

Затем я закрыла глаза и прикрыла их руками, пытаясь подобрать слова для того, чего сама до конца не понимала.

— Не знаю. Я не знаю, что происходит, но тебе нужно было, чтобы я вытащила нас оттуда, а я не смогла. Я всё время сворачивала не туда, и теперь ты ранен, и ты злишься на меня, и...

Я распахнула глаза, когда ладонь Келлена обхватила моё лицо. Я даже не услышала, как он подошёл. Его стальные серые глаза метались между моими, полные безумия. Но мне не было страшно.

Я знала, что такое страх. Я жила с ним с тринадцати лет. Более того, единственное время, когда я его не чувствовала, это каждая секунда с тех пор, как Келлен ворвался обратно в мою жизнь. Даже если опасность следовала за ним тенью, даже если я никогда не узнаю, во что он ввязался и когда появится следующая угроза, я не могла отрицать: под градом пуль рядом с ним я чувствовала себя в большей безопасности, чем у себя дома.

— Ты все сделала правильно, — прорычал он, и его хриплый голос завибрировал во мне. — Все в порядке. Понимаешь? Но здесь тебе больше небезопасно. Не со мной. Поезжай домой, Дарби. Пожалуйста.

То, как он произнёс «пожалуйста», было похоже на то, будто он только что залез мне в грудь и вернул сердце.

Прижав ладонь к его щеке, я сквозь слёзы наблюдала за тем, как лицо Келлена меняется от моего прикосновения. Как его сильные брови сходятся от боли, как горло судорожно сглатывает эмоцию, которую я чувствовала кожей.

Мне так хотелось сказать ему, что я уже дома, что рядом с ним — это единственное место в моей жизни, которое кажется мне безопасным, знакомым, тёплым и утешающим. Но как это могло быть правдой? Мы были вместе всего несколько часов, и за это время Келлен доказал, что он совсем не безопасен. Это не имело смысла, но факт оставался фактом: я не могла заставить себя попрощаться с ним, даже если от этого зависела моя жизнь.

А она, вероятно, зависела.

Может быть, потому что, поглаживая его грубую, выточенную щёку, я представляла её такой, какой она была раньше — мягкой, как у херувима, скрытой за занавесом блестящих чёрных кудрей. Может быть, потому что я помнила, как она розовела каждый раз, когда он говорил со мной. Только со мной. А может, потому что я знала: по этой щеке, скорее всего, били больше раз, чем когда-либо целовали.

Приподнявшись на цыпочки, я закрыла глаза и прижалась губами к жёсткой, покрытой щетиной челюсти. И, как всегда, в тот же миг, когда мы соприкоснулись, по мне прокатилась лавина мурашек, оставив всё тело покрытым гусиной кожей.

Волшебство фей.

— Я хочу остаться здесь. С тобой, — прошептала я, опускаясь.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — хрипло сказал Келлен, не открывая глаз. Его хватка на моей челюсти ослабла. — Ты не знаешь, кто я такой.

Наклонив его голову вниз обеими руками, я дождалась, пока он откроет эти кристальные глаза, чтобы увидеть искренность, сияющую в моих, и только тогда сказала:

— Понимаю.

Келлен задержал дыхание, когда я потянулась к подолу его футболки.

— А теперь дай мне посмотреть, насколько всё плохо.

Я не знала, чего ожидала, но полдюжины зияющих отверстий в боку и в районе лопатки Келлена, каждое примерно в треть дюйма шириной и сочащееся кровью — точно не входили в мои ожидания.

Господи Иисусе.

Келлен наотрез отказался ехать в больницу, так что я полезла в чемодан и нашла пинцет и антисептик для рук, чтобы его простерилизовать.

Я уложила его на живот на кровать и встала рядом на колени, разложив на полотенце несколько мокрых мочалок, прямо как какой-нибудь медик времён Гражданской войны. Я должна была быть в панике, и я была, но солгала бы, если бы сказала, что не чувствовала ещё и лёгкого возбуждения. Впервые за очень, очень долгое время я не ощущала себя совершенно бесполезной.

— Мне кажется, сначала я должна предложить тебе выпить виски или что-то вроде того, — сказала я, обрабатывая первую рану.

Келлен поморщился.

— Я не пью.

— Правда? И тебя за это ещё не выгнали с острова?

Краешек улыбки тронул его губы, но тут же сменился стоном и гримасой, когда я вытащила из раны пинцетом для бровей маленькую, измазанную кровью серебристую дробь.

Как только всё закончилось, он с облегчением выдохнул.

— Если бы выгнали, я бы дальше Великобритании всё равно не уехал.

— Почему?

— Нет паспорта, — Келлен снова поморщился.

— Прости. — Я осторожнее промыла следующую рану.

— Я же говорил, меня не существует. По крайней мере, на бумаге. Я пытался найти своё свидетельство о рождении много лет назад, чтобы получить водительские права, но нигде нет записи о рождении Келлена Донована — ни в одном месте страны и ни в пределах года от того времени, когда, как мне кажется, я родился.

— Что значит кажется? Ты не знаешь точно?

Келлен стиснул зубы, пока я выискивала очередной осколок, застрявший в его теле, потом покачал головой.

— Я помню, что однажды на мой день рождения, когда я ещё жил с мамой, мне подарили торт. В нашей квартире было так темно и холодно, что я не хотел задувать свечи, поэтому думаю, что это было зима — может, январь или февраль. И мне, должно быть, исполнялось пять, потому что вскоре после этого она оставила меня у отца Генри, и я пошёл в школу.

Боже мой.

Я заставила себя улыбнуться, скрывая разбитое сердце, и наклонилась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Это самая продолжительная история, что ты когда-либо мне рассказывал.

Смущённая улыбка осветила его тёмные черты… и вместе с тем окончательно решила мою судьбу. После такого я уже не могла уйти. Я была обречена провести остаток жизни, пытаясь заставить его улыбаться. Как можно чаще.

— Знаешь, сегодня вполне может быть твой день рождения, — задумчиво сказала я, запоминая его улыбающееся, небритое лицо. — Хотя, с другой стороны, надеюсь, что нет. Это был бы довольно дерьмовый способ провести день рождения.

Нервный смешок поднялся у меня в горле, когда я осознала, что, в который раз, меня никто не одёрнул за ругань.

— Не согласен, — взгляд Келлена удерживал меня, пока эта милая, застенчивая улыбка не стала чем-то куда более… горячим.

Я тут же вспыхнула и выпрямилась, отчаянно пытаясь вспомнить, что, чёрт возьми, делала до того, как увидела улыбку Келлена.

— Так… — я прочистила горло, промывая ещё одну рану. — Если у тебя нет свидетельства о рождении, значит, и права ты получить не мог.

— Ни прав. Ни паспорта. Ни кредиток. Ничего.

— Тогда как ты попал в армию, если о тебе нет никаких записей?

Мышцы на его спине напряглись от вопроса, и из нескольких ран снова проступила кровь.

Боже правый.

— Ты и правда не можешь об этом говорить, да?

Он покачал головой. От той мальчишеской улыбки, что была минуту назад, не осталось и следа.

— Ты хотя бы можешь сказать, те парни, которые стреляли в нас... Они всё ещё где-то там?

Келлен с глухим стоном зажмурился, когда я вытащила ещё один осколок. Потом он долго молчал.