Azio – КЮС (страница 3)
Это было очевидно. За две недели я обошел его бессчётное количество раз. Не то, чтобы я собирался их считать. Я побывал в единственном в городе баре. Скучающий бармен наполнял стаканы скучающим посетителям. И эти скучающие посетители пили скучающие жидкости, будто забывшие, как жечь при вливании и разжижать (тело, сознание и душу) впоследствии. Был я и в стрипклубе. Скучающий охранник, зевая, не заметил, как я прошел в залитый тусклым, скучающим светом зал, полный скучающих, тяжело вздыхающих тел. Как те, что неподвижно наблюдали, смотря, по существу, в пустоту, так и те, что извивались, двигаясь лишь потому, что такова их работа – всей своей сущностью выражали отсутствие как желания, так и нежелания там быть. Что уж говорить об улице, где из точки А в точку Б перемещались скучающие люди, лишь чтобы переместиться, остановиться и продолжить скучать – на учебе, работе или дома. Никто и ничего не выражало того, что ощущалось или осмыслялось бы мной как счастье.
– Ага… Нет счастливых, – вторя моим словам, Герой качал головой, нарочито серьезно сжав губы. – Значится, все несчастны?
– Нет. Здесь нет и несчастных, – рассудил я. – Нет безработных, голодающих, бездомных. Помимо меня. Я не видел никого, кто бы без дела шатался по улицам, просил бы денег или еды. Днем все чем-то заняты, а ночуют преимущественно в квартирах.
– Нет и несчастных… – опять повторил, растягивая слова раза в два. – Ого, как же глубоко ты смотришь на это.
– Глубоко?
– Да. Твоё представление об Упадке глубоко… – Герой выпрямился, раскинув руки в сторону и… падая спиной на асфальт. – Как лежащая на поверхности тень, – губы Героя разошлись в дурашливой улыбке, когда тот уже валялся у меня под ногами, извергая тихий насмешливый гогот.
Смотря на него сверху-вниз, наблюдая за его странными реакциями, я не понимал ничего: ни того, о чем он говорит, ни того, почему я не ухожу. Его причуды отталкивали – Герой был самым противным и неприятным, что только встретилось мне в Упадке на тот момент. Валяясь на грязной земле, смеясь и неся околесицу, он вызывал больше отторжения, нежели ставший привычным труп на асфальте. Но в то же время… я не мог заставить себя уйти.
– Тени плоские, – проглотив ком, скопившийся в горле, сказал я. – Не глубокие.
– Вот именно! Не то, что не глубокие, они отрицательно глубоки! И притом поверхностны! – звонко тараторил Герой, с большим энтузиазмом забив руками по тротуару. – «Ложащиеся» там, где нет чего-то, указывающие на отсутствие! И ты весь такой. За две недели в Упадке, не зная ничего кроме него, ты стал его «отражением». Но совсем не зеркальным. Повторяющим форму, да не так! Плоское художество на блеклом, бесцветном холсте, как сказал бы Ромео, – сильно оттолкнувшись руками и ногами, Герой взлетел во весь рост, возвышаясь надо мной. – Тень города, над которым не светит солнце. Тень Упадка. Вот, кто ты.
Дыхание сперло. Опущенный взгляд поднялся за чужим лицом, с ужасом прослеживая его перемены. Несерьезная, глупая улыбка обернулась оскалом. Мои плечи задрожали и тут же окаменели – ладонь Героя с хлопком опустилась на правое плечо. Его черные глаза показались красными, точно все остальное в нем. Он весь представал красным, не пятном, но пламенем, горящим передо мной и на мне. Мое плечо жгло до боли, и я стиснул зубы, не способный ответить.
– Скажи мне, кто ты. – неоспоримым,
Меня парализовало. Все живое во мне точно сжалось в одну точку, многотонным шаром падая от сердца к ногам. Жизнь трепетала, панически пульсируя взамен вставшего сердца. Краснота заполнила горизонт чувств. Раскаляющееся тело застыло, покуда остатки разума сопротивлялись чудовищному давлению. Но тщетно. Бой проигран заранее. И принимая чужую волю, поддавшись ведущему потоку силы, жизнь воспрянула, гейзером возвращаясь в конечности, голову. И из головы, с губ слетает её ведомая частичка, отвечающая зову:
– Тень.
Глава 2. Клуб
Герой пропал из виду в конце темного узкого закутка между жилыми домами. Густая тьма поглотила его, заставив меня вздрогнуть. После всего того пути, что мы проделали, он оставил меня! Растворился в черноте, какой я ещё никогда не видел в Упадке. Этот вечер был темнее любого другого. Темнее всякой ночи. А ведь обычно в этом городке с трудом отличишь день от ночи – оттенки серого со временем приедаются глазам. Но теперь, когда единственный яркий цвет исчез, многократно углубились тени. В ушах застучала кровь. Тишина сдавила виски.
– Чего ты застыл? – взрывом раздался недовольный голос, разнося в дребезги наросшее напряжение. – Убежать надумал? Так тени думать ни к чему. Просто следуй за мной, как это вам полагается, – поток слов, что фейерверк, взлетал с незримого низа ко мне, едва ли донося своим ярким взрывом смысл. – Конкретно сейчас ничего сверхъестественного я от тебя не требую. Это ты умеешь. Не приставная, конечно, да и не подниматься, а спускаться надо, но разницы никакой, ведь задача одна и та же.
Я вглядывался в темноту, ничего в ней не находя. Но голос и слова Героя доходили до меня, а значит, по законам логики, терять его было рано. Сделав шаг, за тем – другой, разок повторив, я добрался до спуска, о котором тот говорил. Конечно же, лестница! Сырые бетонные ступени, уводящие в подвальное помещение. Дверь в него приоткрылась рукой Героя, пронзая тьму рассеянным светом. И как бы слаб тот ни был, он был способен обратить кромешную тьму в нечто иное. При этом «ином» я снова различал красноту Героя, проходящего внутрь. Чтобы не повторять ошибки, не упускать его взглядом, я немедля вошел следом. И в тот момент в голове промелькнула искра.
– Задача? – недоуменно спросил я скорее самого себя. Моя задача…
– Задача? – ещё более недоуменно переспросил Герой. – Ах, да! Задача, или скорее цель. Сможешь отгадать? Подсказка: она одна, что у тебя, что у меня. Что тогда, что сейчас. А примечательно то, что ей уже дважды служат лестницы, – с бодростью в голосе распылялся словами тот.
– Дважды… Примечательно, – всё ещё не понимая, протянул я, стараясь уловить крупицу смысла, возможно заложенную в его речь.
То, что показалось примечательным мне, так это свет, таившийся за дверью. Если снаружи он казался ничтожно слабым, едва дававшим разглядеть Героя, то внутри глаза выжгло. Но даже ослепленный болью, я продолжал слушать. Разум произвольно передал инициативу органам слуха, которым предстояло восприять немало. Из глубины помещения доносилось журчание воды, тихие скрипы, неравномерный стук чего-то более твердого о дерево. Ближе и громче раздавался ритмичный металлический скрежет. А совсем рядом, где-то слева, разлился мелодичный свист, прерванный песней:
Я путь проделал славный, могучий наш герой,
Приветствуем тебя мы всей своей душой!
Видно нам похода успехи и плоды.
Пятый готовит ужин, будь на нем и ты!
Её тянул незнакомый голос, не мягкий, но и не грубый. Скорее твердый. В аккомпанемент после первой строки зазвучало что-то струнное, медленное и весьма беспорядочное.
– Недурно! Делаешь успехи, Ромео, – одобрительно похлопав, Герой слышно зашагал дальше. – Но в другой раз такая концовка не пройдет.
– Новые члены, новые рифмы? Вот уж я удумал! Загубишь же поэта, и даже не… – продолжая в прежней манере, самопровозглашенный поэт усердно нес околесицу. Но струнная мелодия споткнулась, когда не прозвучало финального слова. Повисла не песенная пауза. – А черт бы с тобой, настрой уже сбил! Давай, проходи, перед глазами не стынь! – резко, полусердито, полусмешливо разразился незнакомец.
Глаза, наконец, попривыкли, и я смог разглядеть грязно-синий диван, на котором расположилась необычно тонкая для парня фигура с маленьким подобием гитары. У неё отсутствовала одна из четырех предусмотренных конструкцией струн. А те, что имелись, были привязаны очень небрежно – из настроечных колышков торчали концы под пятнадцать сантиметров. Около шести дюймов, в местной системе измерения. И сам парень, показавшийся мне моложе Героя, выглядел в целом так же небрежно: длинная мятая рубашка с узором из маленьких розовых сердечек выглядела неуместно мешковато на худом, бледном теле поэта, а оттопыренный воротник перекосило в правый бок. В то же время, добавляя асимметричности, левая половина рубашки снизу была заправлена в брюки, подпоясанные длинной зеленой тряпкой, иначе было не сказать. И правая часть этой несуразной рубашки комкалась поверх импровизированного «ремня». Карие глаза ответно впились в меня, так беззастенчиво изучающего незнакомца взглядом. Отложив инструмент, парень «поправил» каштановые локоны, расставленными пальцами сдвинув их со лба. Но они тут же скатились в прежнее положение. Настойчивый взгляд с ожиданием удерживался на мне. Но чего тот ждал?
– Ну же, ты, представься! – громко, но без грубости выкрикнул уже у дальней стены Герой.
Вот, что это было. Конечно, ведь у меня появилось имя. И именно его от меня все ждали. И этот поэт активнее других. А что другие? Краем глаз я мог разглядеть не одну фигуру. Но сходу их пересчитать бы не вышло. Кто-то в углу, кто-то совсем на виду, в центре зала, а кто-то в соседней комнате, так что и видно одно только плечо. В этом относительно небольшом помещении было довольно тесно – помимо дивана, на котором сидел поэт, был также и большой металлический шкаф, усеянный сверху вентиляционными отверстиями, отбрасывающий широкую тень на стену; скромный круглый деревянный стол с тремя стульями; кресло-качалка, тихонько качающаяся в самом центре, казавшаяся пустующей; двухъярусная кровать, у которой, однако, отсутствовал нижний ярус… И это лишь то, что я успел опознать, покуда решался что-то сказать. А сказать надо было.