Айя Субботина – Запретная близость (страница 81)

Блестяще. Если бы они применили эти таланты в бизнесе, мы бы уже владели половиной страны.

Отношу сумку и чемоданы в прихожую, ставлю у двери.

Затем обратно в гостиную — достаю из внутреннего кармана пиджака распечатанное заявление о разводе, кладу на стеклянный журнальный столик и сверху придавливаю своим тяжелым «Паркером».

Идеальная, блядь, композиция. Натюрморт конца шестилетнего брака.

Щелкает замок входной двери — так и хочется пошутить, что впервые в жизни Надежда не опоздала, и как раз — на свою собственную казнь. Но держу рот плотно закрытым, вместо этого поудобнее усаживаясь на диване. Закидываю ногу на ногу и прикидываю, что диван-то как раз хороший — чуть ли не единственная мебель в доме, которую купил лично я, потому что подходил под мои габариты, а не те странные коротконогие конструкции, на которые даже садиться нельзя было, чтобы не нарушить гармонию диванных подушек. Иногда казалось, что она целыми днями только тем и занимается, что перекладывает их туда-сюда, называя это «уютом для меня», пока я, блядь, сижу на полу, чтобы не разломать эту кукольную мебель.

Где бы я в итоге не осел после этого — я даже пока не представляю, где буду ночевать сегодня — куплю себе туда такой же. Собаку, может, заведу? Кане-корсо или мастифа? Давно хотел. Будет со мной по полям носиться.

Надя вваливается в гостиную, прыгая на одной ноге, пытаясь снять туфлю, прижимая телефон плечом к уху. Меня даже не сразу замечает, зато комната сразу наполняется запахом ее очень ванильных духов.

— …да, мамуль, я уже дома. Вино было просто потрясающее! Я даже расслабилась немного. — Ее звучит звонко и сыто, с легкой хрипотцой. Она смеется как любая здоровая женщина, которая отлично провела время. — Целую, мам.

Сбрасывает вызов, снимает, наконец, туфлю и секунду смотрит на включенную подсветку, осознавая, что вообще-то так быть не должно. Быстро крутанувшись на месте, замирает, уставившись прямо на меня.

Я никак не меняюсь в лице — сижу с тем же каменным ебальником, оставляя ей полную свободу действий.

Она пытается — одергивает декольте платья, проводит ладонью по лицу, пытаясь заменить веселье — скорбной миной. Даже пытается опустить плечи, ссутулиться под гранитной плитой вины. Насквозь вымышленной. Но я все равно наблюдаю и не отсвечиваю — хочу понять, где у нее берега, хотя от этого зрелища у меня внутри все окончательно вымерзает.

— Руслан? — Надежда вздрагивает, прижимая руку к груди. — Господи, ты меня напугал. Ты почему не сказал, что уже… дома?

— А должен был отчитаться? — Слегка наклоняю голову к плечу и стараюсь дышать через раз, потому что запах дорогого красного вина, которым от нее несет, неприятно царапает ноздри.

— Я была у мамы, — пытается стащить с запястья десяток разноцветных браслетов, но они застревают, и Надежда нетерпеливо трясет рукой. — Если бы предупредил, когда будешь, приехала бы пораньше и что-то приготовила. Давай закажем ужин из ресторана? В холодильнике ничего не…

— Сядь, — перебиваю ее на полуслове. Без криков и угроз, но она осекается и затуманенный алкоголем взгляд, проясняясь, начинает тревожно бегать по моему лицу.

— Что-то случилось? На работе проблемы?

Она, наконец, замечет лежащую на столе бумажку.

Пытается тронуть ее, но сама же себя одергивает и вместо этого идет ко мне, пытаясь дотронуться до моего плеча или сесть на руки — я не даю ни того, ни другого. Перехватываю ее руку — не больно, но жестко, как наручником.

Встаю, тесня ее к кожаному креслу напротив. Силой надавливаю на плечи, заставляя опуститься на сиденье.

— Я сказал, сидеть.

— Руслан, ты меня пугаешь… — Надежда начинает хлопать ресницами и покрывается красными пятнами. — Что ты делаешь?

Вместо ответа, достаю из кармана телефон, включаю аудиофайл и поднимаю на максимум ползунок звука.

Странно, но слушать по второму кругу их короткий треп, абсолютно невыносимо. Как кровь из ушей, блядь. Продолжаю изображать из себя гвоздь, даже когда Надежда срывается с места и пытается вырвать у меня телефон.

— Нет! — В ее глазах животный, первобытный ужас. — Это… неправда! Выключи! Это же просто чья-то злая шутка и…

Я легко перехватываю ее руки одной ладонью, сжимая их вместе на уровне ее груди, и толкаю обратно так сильно, что у Надежды клацают зубы.

— Если ты сейчас дернешься, Надь, или издашь хоть один звук, — шепчу, нависая над ней, — клянусь, мое терпение лопнет. Сидеть. И. Слушать.

Она вжимается в спинку кресла, начинает мелко трястись и заливаться слезами.

Осознает, блядь, что это — все. И обвести меня вокруг пальца как зеленого, у нее больше ни хера не получится.

Запись продолжается, вгрызаясь в меня новой порцией яда, а когда заканчивается — я прячу телефон в карман под аккомпанемент мертвой тотальной тишины.

— Рус… — Жена обхватает себя руками и начинает раскачиваться, изображая душевнобольную. Возможно, ей действительно сейчас очень плохо, только причем тут, блядь, я? Впивается в меня умоляющим взглядом. — Руслан, пожалуйста… Дай мне объяснить. Я была в отчаянии! Ты… совсем отдалился! Я не могла, понимаешь?! Я боялась, что однажды ты просто уйдешь и забудешь про меня и… ребенок тебе тоже будет не нужен, и… Я просто хотела сохранить нашу семью, а ты совсем мне не помогал!

Смотрю на нее сверху вниз и не чувствую ничего, кроме брезгливости. Словно передо мной паразит, по странному стечению обстоятельств один в один похожий на мою жену. Без пяти минут — бывшую.

Я не позволяю ей договорить — взмахом руку останавливаю этот словесный понос.

— Заткнись, Надь. Просто заткнись, пока я не забыл, что у меня есть принципы, которые я не нарушаю. Но ты прям выпрашиваешь, веришь?

Она давится собственным всхлипом, прижимая ладони ко рту.

Я отступаю на шаг. Беру со стола лист бумаги и бросаю ей на колени. Следом летит ручка.

— Это заявление о разводе. Мой юрист уже все подготовил. Мы разводимся. Квартира, в которой ты сейчас сидишь, остается тебе. Машина, на которой ты сейчас ездишь, остается тебе. На этом моя благотворительность закончена.

Она сначала непонимающе моргает, глядя то на меня, то на бумагу. Потом ее глаза стремительно расширяются от ужаса.

— Развод…? Ты… ты с ума сошел!

— Я просто… как ты там сказала, а? Отдалился! — Щелкаю пальцами, взглядом прожигая лежащий у нее на коленях листок. — Не испытывай мое терпение. Подписывай.

Надя смотрит на листок, так крепко трет угол бумаги пальцами, будто хочет проверить, нельзя ли его стереть в пыль — и весь этот неприятный разговор тоже.

— Я не подпишу, — бубнит себе под нос. Наверное чувствует, что сейчас на меня лучше не бросаться с кулаками и ором.

По большому счету, все это просто формальности — мне на хуй ее подпись не уперлась. Детей общих у нас нет, а суд… До суда Надежде самой доводить не выгодно.

— Я заблокировал все твои карты, Надь. Пропуска, всякие плюшки. Все. — Вижу, как дергается словно ударило током. Вот так — как дело дошло до бабла, так сразу стало неприятненько. — Если ты была достаточно умной девочкой и откладывала что-то из тех денег, что я давал тебе эти шесть лет — молодец. Хватит на первое время. Если была тупой и спускала все на цацки и тряпки — твоя проблема. Иди работать. Продавай шмотки на барахолке. Мне плевать.

Надя вскакивает. Страх в ней внезапно сменяется базарной, отчаянной яростью.

— Ты не имеешь права!

— Подписываешь заявление сейчас — квартира и машина твои. Услышу еще одно «нет» — и пойдем с тобой в суд. Ты меня знаешь, я так закуситься могу, что ты до конца своих дней будешь оплачивать издержки.

— Я тебя просто… — Ее нижняя шуба дрожит, слезы снова льются по щекам, но на этот раз уже совершенно настоящие, злые — потому что доходит, что на этот раз игры кончились. — Думаешь, все так просто, Руслан? Захотел — и развелся, и никаких проблем?!

— Да, Надь, именно так и думаю — и именно так и сделаю.

— А если я вдруг решу предать историю… огласке? Что тогда, Русланчик? Репутация, знаешь, она такая…

Вроде бы спрашивает — но я вот зуб даю, что такой вариант удержания меня в браке она тоже рассматривала. Хотя вообще не понимаю, что у нее в голове, чтобы вот такое нести на серьезных щах.

— Давно меня домохозяйки скандалами не пугали, — усмехаюсь. — Ну ладно, Надь, хочешь карты на стол? Давай. Ну пошла ты в телевизор или в газету, или к блогерше какой-то ебанутой — не суть. Наплела свою скорбную историю про мужа-арбузера. Допустим, тебе за это даже пряников сочувствующе отсыпят. А теперь давай посмотрим дальше твоих влажных мечтаний, потому что дальше включаются мои адвокаты и начинают рыть. Запись, которую ты только что слышала, будет просто цветочками по сравнению с тем, что всплывет по поводу… ну допустим, правомерности действий твоих сообщников. Мамаша тебе помогала по доброте душевной или кто-то за большие деньги — не суть. Как минимум всплывут всякие там левые анализы, подделка документов, фальсификация диагноза. Знаешь, сколько статей уголовного кодекса здесь светит?

Она снова пытается подняться, но на этот раз меняет амплуа на раскаяние — плачет, пробует прижаться к моей груди. А я почему-то вспоминаю, сколько раз вот так же как дурак на все это велся, гладил, успокаивал, пытался до конца быть нормальным мужиком и хотя бы расстаться с ней по-человечески.