Айя Субботина – Запретная близость (страница 80)
— Руслан Викторович, — говорит басовито, возвращаясь к столу. Но не садится. — Вы мужик правильный. Относились ко мне всегда по-человечески, конверт вот дали жирный ни за что.
— А можно конкретику без прелюдии? — у меня начинает очень характерно чесаться «жопа» — не в смысле орган, а чуйка, что сейчас на голову упадет какая-то хуйня.
— Короче… — Игорь лезет во внутренний карман куртки. Достает свой смартфон. — Я тут на днях Надежду Валерьевну с ее матерью в клинику возил. На плановый осмотр после… ну, вы знаете.
— И что? — Хмурюсь.
— Старая оперская привычка — «писать». Ну, на всякий случай, а то такого за службу насмотрелся, что без видеорегистратора и диктофона никуда. Особенно когда работаешь на серьезных людей. Простите, что сразу не сказал. Просто…
— Безопасность, я понял. Давай ближе к делу.
— Вот, — нажимает на кнопку воспроизведения аудио и отступает на шаг. — Сами послушайте.
Из динамика доносится шуршание шин по асфальту, приглушенный гул мотора. А затем раздается голос мое тёщи — жесткий, такой-то каркающий. Без этих ее светских интонаций, которыми она даже меня «лечить» пытается.
Голос моей тещи, Тамары Васильевны. Резкий, властный, лишенный привычных светских интонаций.
— …хватит скулить, Надя! Ты уже две недели мне мозг выносишь своим нытьем. Успокойся и держи лицо! Руслан никуда не ушел, он рядом! А ты на тряпку похожа — точно загуляет, потому что на тебя смотреть тошно!
Пауза. Шмыганье носом. Голос Нади. Тонкий, истеричный:
— Мам, а если он узнает? Я спать не могу! Если Руслан узнает — он меня убьет! Он же думает, что это был выкидыш из-за стресса…!
Я на секунду задерживаю дыхание, пальцы на подлокотнике кресла замирают и сжимаются чуть сильнее.
Из динамика доносится жесткий, презрительный смешок Тамары Васильевны.
— Никто ничего не узнает, прекрати истерику!
— Я все равно чувствую себя чудовищем… — Надя на записи всхлипывает, а потом я слышу характерный звук айкоса — в последнее время она с ним не расстается.
— Закрой рот! — рявкает теща. — Или ты хотела испортить себе фигуру ребенком, которого он даже не хотел?! Я на этом свете пожила и мужиков знаю — он бы все равно тебя бросил, может не сразу после родов, но точно не ждал бы еще год. А теперь пусть мучается, посидит на коротком поводке — ему нужно, а то сильно свободный стал, слова ему не скажи! Вытирай сопли, сделай красивое лицо и не забывай страдать — мужики ведутся на слабых и обиженных, твой не исключение, слава богу.
Запись обрывается.
В кабинете повисает какая-то абсолютно вакуумная тишина, которая бывает за секунду до того, как взрывная волна сносит здание под фундамент.
А ведь права тёща — я реально же повелся на слезы, сопли и вид побитой собаки. Где-то глубоко внутри жопная чуйка подсказывала, что происходит какая-то хуйня. Но в такие моменты я всегда тормозился об мысль, что мое желание навесить на Надежду клеймо суки — это просто попытка оправдать собственную измену.
Внутри меня не происходит взрыв — все вещи лежат на столе на своих местах, и я даже не испытываю желания зашвырнуть в стену тяжелую хрустальную пепельницу. Просто тяжелый свинец вины, которую я таскал на себе все это время и ответственность за «убитого стрессом» ребенка… превращается в лед. Я это, сука, физически чувствую — как он сковывает внутренности, вымораживая из меня последние остатки тепла.
Я не хотел этого ребенка — я не буду лгать себе даже в этот момент.
Я испытал облегчения о того, что после развода меня с Надеждой больше ничего не будет связывать.
Но я, блядь, никогда не желал ему смерти и не хотел, чтобы это случилось вот так!
И, конечно, отдельно «доставляет», что все это время Надежда с мамашей разыгрывали для меня трагедию и загоняли в моральный капкан. А я как дурак держал ее за руку и даже согласился снова спать с ней в одной постели, чтобы она не чувствовала себя одинокой и ей в голову не лезли «разные страшные мысли».
Мысль о том, каким тупоголовым бараном я выглядел и продолжаю выглядеть в их глазах вонзается в меня как назойливый буравчик.
Я поднимаю глаза на Семенихина — он продолжает стоять на том же месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Но когда наши взгляды пересекаются, начинает переминаться с ноги на ногу. Наверное, даже ему, повидавшему дохуя дерьма в своей жизни, неуютно от выражения, которое в эту минуту застыло на моем лице.
На мою просьбу скинуть мне файл кивает и через минуту присылает аудио-вложение.
— Надеюсь, это больше нигде не всплывет? — Не хочу обижать его подозрениями, но на всякий случай лучше обозначить. У меня после таких финтов ушами от милой женушки теперь надолго образуются проблемы с доверием. Сука, просто… ну вот как?!
— Руслан Викторович, я… — Натыкается на мое все еще вопросительное лицо, и быстро осекается, переходя на профессиональный тон: — Это только для ваших ушей. Я пойду?
— Иди, Игорь. Забудь все, что слышал. И… — Смотрю на плотную бумагу в его руке. — Спасибо.
— Удачи вам, Руслан Викторович.
Когда он выходит, медленно прикрыв за собой дверь, я медленно, не делая резких движений, беру со стола правую папку
Медленно, не делая резких движений, я беру со стола правую папку. Разглядываю, прикидываю. Заявление о разводе достаю и откладываю на край, а остальные договора — рву пополам.
А потом — еще раз. И еще. Плотная стопка бумаги поддается с упрямым хрустом, превращаясь в бесполезный мусор. Бросаю отрывки в корзину под столом и еще пару минут смотрю в пустоту перед собой, вспоминая тот день, когда заёбанный вернулся из Польши и сидел с ней всю ночь, как дурак гладит по голове, слушая, как она громко ревет.
Ну ладно.
После второго гудка отвечает голос моего корпоративного юриста — он деловой, сразу спрашивает, что случилось.
— А случилось вот что, Николай — сейчас ты звонишь в службу безопасности банка и блокируешь все карты, выпущенные на имя Надежды Манасыповой. И дополнительные карты к моим счетам — тоже.
— Понял. Причина?
— Кража, блядь, — цежу сквозь зубы.
Второй звонок — начальнику СБ — ему даю указание аннулировать все ее пропуска, вообще везде. В том числе — членство в конном клубе, которым она так любит повыёбываться. Это просто хуйня, но я знаю, как она больно ударит по ее раздутому эго.
А вот остальное — не хуйня, но конкретно в эту минуту я не испытываю угрызений совести за то, что по-хорошему у нас с ней все-таки не получилось.
Я стараюсь не делать резких движений, когда встаю, снимаю с вешалки пиджак и неторопливо его надеваю, поправляя манжеты. Во мне столько всего бурлит, что хуй вывезешь, если рванет. Но если оценивать, как я себя ощущаю от нуля до десяти, то… примерно как сфокусированная система уничтожения.
В какой момент в голове моей жены созрела идея, что можно убить моего нерожденного ребенка и на эти деньги купить мою вернуть — я в душе не ебу. Но если по факту, вот совсем объективно — я ей столько за воротник не срал.
Блядь.
Поездка в квартиру занимает минут сорок — я специально тяну время, выбирая маршрут по тем редким дорогам, где можно напороться на пробку. Даю себе слегка остыть. Работает так себе, особенно когда на телефон падает сообщение о Надежды — она у матери, решила «немного развеяться, чтобы не сойти с ума в четырех стенах». Проглатываю желание написать ей, что уже все, красавица моя, можно расслабиться и не корчить шекспировскую трагедию, но… ладно, хули там, если уже все равно ничего не изменится.
У меня внутри ничего не ёкает, когда осознаю, что в последний раз открываю дверь этой квартиры своим ключом. На периферии мозга происходит фиксация, что здесь пахнет чем-то дорогим и всегда меня раздражающим — Надежда с упорством носорога долго выбирала именно этот запах, орала на меня, что я просто не понимаю, сколько сил она вкладывает в создание для меня «уютного гнездышка». Сейчас этот запах вызывает у меня приступ тупой ярости, но я жестко запираю ее внутри — слишком я большая туша, чтобы позволять себе такой «сброс адреналина».
В спальне достаю из гардеробной пару чемоданов, большую дорожную сумку.
Мне не нужно много времени, чтобы собрать свою жизнь. Я не собираюсь делить с женой ложки, носки и итальянскую мебель — просто хочу поскорее отсюда свалить. Из гардеробной методично, без единой эмоции, сбрасываю в сумки свои вещи. Костюмы, рубашки, джинсы, белье. Из ящиков сгребаю часы, запонки, мои личные документы.
Следом летит обувь.
По большому счету, это единственное, что мне нужно и единственное, что в этой квартире действительно ощущается моим. Остальное — просто пропитанные ложью и манипуляцией высшего уровня, декорации.
Звук врезающихся друг в друга металлических зубьев молнии, когда одним движением застегиваю сумку, кажется оглушительным в пустой квартире.
Пока утрамбовываю чемодан, занимаю мозг раскручиванием головоломки — мой мозг, наконец-то освобожденный от парализующего чувства вины, начинает заново, с математической точностью, складывать пазлы. От первого звонка водителя — и до того, как тёща смотрела на меня в день возвращения. Как будто было недостаточно просто факта «выкидыша», а нужно было обязательно придавить меня чувством вины. Ну да, как она там сказала? «Мужики ведутся на слабых и обиженных».