Айя Субботина – Запретная близость (страница 63)

Мои глаза отвечают ей тем же.

В ресторане традиционно приятно пахнет жареным мясом, кинзой и дровяным дымом от мангала. Внутри людно и шумно, потому что это одно из лучших мест в городе, но я заранее забронировал место на веранде — она закрыта с улицы стеклянными панелями, а наша зона отделена от основного зала кадками с зеленью. В центре, в небольшой каменной чаше горит живой огонь, вокруг — глубокие плетеные кресла с горой подушек и пледов.

Здесь мы одни и можем не прятаться, а просто поужинать.

Я усаживаю ее в кресло, жду пока немного освоится и обратит внимание на официанта, стоящего над нами с видом человека, готового обеспечить лучший в мире сервис. Пару раз я ужинал тут с важными людьми — потому что лучше всего вопросы решаются не под охуеть в каком море выловленные устрицы и коньяки из наполеоновских времен, а под хороший шашлык и восточный «сухарь». Так что здесь хорошо знают и меня, и то, какие щедрые чаевые я оставляю.

— Я за рулем… — начинает Сола, когда официант предлагает винную карту.

— Сегодня я тебя вожу. Расслабься.

Она немного изучает карту, останавливает выбор на красном сухом. Я заказываю остальное и много — хачапури, шашлык, их фирменные хычины с брынзой и овощи. Хочу видеть, как моя девочка ест и как на ее щеки возвращается румянец.

Когда приносят вино, она делает большой глоток и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза.

Огонь в чаше потрескивает, бросая теплые блики на ее лицо.

Она красивая.

Даже сейчас, уставшая, без макияжа, в простой блузке — она самая красивая женщина, которую я видел. В ней есть глубина, в которой хочется утонуть. Я давно понял, что мое сердце нанизано на большой рыболовецкий крюк с ее именем, но озвучить это вслух не могу, потому что не знаю, какой будет реакция.

— Это нужно есть руками, — немного посмеиваюсь над ее попытками как-то намотать на вилку тянущиеся с пирога нитки сыра.

— Будут грязные, — немного смущается она. А я почему-то вспоминаю, как ест Морозов — вечно раздражая меня своими, блядь, манерами — обязательно с салфеткой на коленях, обязательно комментируя, что приборы лежат как-то не так.

— Будут грязные — вытрешь, — отодвигаю от не приборы и чтобы окончательно перестала стесняться, беру кусок, откусывая так, что сыр тянется по губам, и его приходится собирать языком. — Видишь, конец света не случился.

Она смущено улыбается — и берет ломтик двумя руками, отправляя его в рот с жадностью, смешно открывая рот, потому что горячее. Я подпираю щеку кулаком и просто смотрю, наслаждаясь всеми ее эмоциями, даже самыми микроскопическими, потому что вижу их впервые.

— Что? — Сола облизывает губы и тянется руками за куском мяса.

— Нравится твой аппетит. — «Думаю, что ты самая охуенная женщина в этом мире».

— Я чувствую себя свинтусом, — смеется, смущается, а потом протягивает мне кусочек мяса, который я беру зубами, нарочно немного прикусывая ее пальцы.

Она прищуривается.

Несмело подается вперед — это едва заметное движение, как будто ее вообще качнуло от сквозняка, но я хорошо его вижу. И когда моя девочка, вдруг смутившись, пытается сделать вид, что ничего не было — перехватываю ее руку на столе, тяну на себя и мягко целую. Без напора — просто трогаю губами ее губы, задерживаюсь на секунду и, чтобы разрядить обстановку, шучу:

— В следующий раз поедем есть суши — хочу слизывать с тебя вкус сырой рыбы.

— Господи, ну тебя! — она на мгновение замирает, а потом смеется, краснея до кончиков ушей. — Мне же теперь кусок в горло не полезет!

— Пока не съешь вон тот кусок мяса, никаких разговоров, — делаю серьезное лицо.

— Ты тиран, Манасыпов.

— Я заботливый тиран. Жуй.

Мне нравится быть с ней в этом месте, есть эту простую грубую еду — вино, мясо, свежий хлеб из тандыры. Надежда такие места никогда не любила, и женщины в моей буйной молодости — тоже. Их впирали крутые рестораны, устрицы — фу, блядь, как это вообще можно есть? — что-то, что подается в наперстке, а стоит как половина почки на рынке органов. В таких местах, как это, всегда кайфовал только я. И теперь — я вместе с ней.

Мне нравится наблюдать, как к моей девочке возвращаются силы — как розовеют ее щеки, расслабляется напряженная складка между бровей.

Начинаем болтать. Не о Серёге и Надежде, их имена — табу за этим столом. Говорим о том, что было «до» того, как мы стали не свободными — не сговариваясь, чувствуя границу, которую не хотим задевать. Просто хотим знать, какими мы были до браков и обязательств.

— И так, Манасыпов, — Сола смотрит на меня блестящими от вина глазами, слегка поплывшая и расслабленная, крутит ножку бокала, — тогда… у меня в студии. «Вечер в хату» — что это вообще было?

— Богатый жизненный опыт, — я отламываю кусок шоти, макая его в соус и жую просто вот так, наслаждаясь вкусом и ароматом хлеба. — Я же кущевский. Там если ты не бьешь первым — бьют тебя. Отец постоянно творил какую-то хуету, мать тянула меня практически одна. Пришлось быстро стать взрослым и научиться давать сдачи.

— А кем ты хотел быть до того, как начал всех… ну, строить?

— Эй, вообще-то я не даю этому миру загнуться от голода! — Смеюсь. — А если серьезно, то где-то еще до универа хотел стать архитектором. Всегда любил строить — из кубиков, из песка. Хотя из говна и палок строить получалось лучше всего.

— Серьезно?! — Ее брови взлетают вверх.

— Угу. Поэтому всегда хотел свой дом — чтобы было где развернуться, если вдруг захочется приложить к чему-то руки.

— А почему не стал? — Сола делает глоток вина и мне приходится на секунду замолчать, разглядывая как она облизывает губы и как жмурится, наслаждаясь вкусом. Я не поэт — ни в каком месте, от меня за такое сравнение может даже нехило прилететь, но в эту минуту хочется сказать какую-то полную ванильную херню. О том, какая она красивая.

— Что? — почувствовал мой взгляд, Сола начинает суетиться и поправлять волосы.

— Хочу тебя на плечо — и в берлогу. И табличку повестить, что моя. — Знаю, что ничего такого говорить не нужно, но вырывается само. Поэтому быстро, пока она не начала надумывать, переключаю разговор обратно. Что она там спрашивала? — Архитекторы в те времена сосали лапу, а пацаны, которые умели договариваться и держать удар, ездили на «мерседесах». Я не тот человек, который ставит на голодную мечту.

Я замолкаю, глядя на огонь.

— Знаешь, я помню свои первые большие бабки. Реально большие. Не те, что на карманные расходы, а серьезный куш. Схема была мутная, но я за неделю заработал столько, сколько мать за год не видела.

— И что ты купил? — Янтарные глаза блестят от живого интереса. — «Мерседес»?

— Не-а. Купил матери стиральную машинку, автомат. Такую, знаешь, немецкую, навороченную, самую дорогую какую можно было купить. Кнопку нажимаешь — а она еще и пиздит что-то. Мать расплакалась. Сидела перед этой машинкой, смотрела, как белье крутится и плакала. Примерно тогда же понял, что деньги — это не понты, а возможность защищать своих. Возможность сделать так, чтобы мать не плакала, а любимая женщина ничего не боялась и не считала копейки.

— Это самые красивые слова, которые может сказать мужчина, — говорит она, разглядывая мое лицо так, словно видит впервые.

— Я не рыцарь на белом коне, — не люблю, когда люди думают обо мне слишком хорошо, потому что потом они разочаровываются, но обвиняют в этом почему-то меня, а не свои завышенные ожидание. К Соле это не имеет отношения — сейчас во мне скорее говорит привычка.

— Ты тот парень, который в фильмах и мультиках про рыцарей, делает самую грязную работу.

— Типа того.

— Вообще-то, принцесса всегда достается тоже ему.

Я откидываюсь назад, позволяю себе полностью расслаблено развести ноги, закуриваю, потому сейчас — хочется для полного кайфа, а не чтобы успокоить нервы. Сола следит за моими движениями как завороженная, и мне нравится, что теперь румянец на ее щеках совсем другой.

— Я знаю… принцесса. — Разглядываю ее губы выразительно, как будто уже целую. — Иди ко мне.

— Куда?

— Сюда. — Хлопаю себя по колену.

— Руслан, здесь люди…

— Здесь никого нет, только мы и огонь. Иди, не бойся.

Она колеблется несколько секунд, потом встает.

Подходит.

Неуверенно садится мне на колени, боком, с ровной спиной.

Я тут же обхватываю ее, прижимаю плотнее, вдавливаю в себя, чтобы чувствовать каждый удар ее маленького пугливого сердца своей здоровой тушей. Сола ведет плечами, вздрагивает.

— Не нравится?

— Нет, нет, — упирает лоб мне в висок, обжигает кожу дыханием. — Просто немного прохладно.

Я подтягиваю плед, накидываю его ей на плечи, заворачивая в кокон.

Прижимаю сильнее.

Ты стал сентиментальным в тридцать шесть, Манасыпов? Или это просто и правда та самая женщина? Именно такая, как нужно и с ней все ощущается острее, как первый раз в жизни?

Сола делает несколько глубоких вдохов — и кладет голову мне на плечо, в сгиб возле шеи.

Так просто.

Она теплая, живая и сейчас — только моя. Даже если мы крадем это время у других, делаем неправильные, осуждаемые вещи — плевать.

Мы сидим молча, глядя на огонь. Мне не хочется секса. Точнее, хочется, но это вторично. Сейчас мне необходимо просто держать ее в своих руках. Присваивать — хотя бы ненадолго. Хочется — эгоистично — чтобы моя девочка жила с этим вечером в голове точно так же, как с ним буду жить я. Хочу, чтобы желание быть со мной рядом перевесило ее страх посмотреть на свою семейную жизнь широко открытыми глазами. Увидеть, что там — красивая, приглаженная, хорошо знакомая… хуйня. Что жить нужно не с тем, с кем удобно и понятно, потому что на носу целый юбилей, а с тем, без кого жить — не получается. Без кого еда на вкус как бумага, ради кого хочется возвращаться домой.