Айя Субботина – Запретная близость (страница 64)
Перехватываю ладонью ее живот — Сола тут же кладет ладонь поверх моей руки.
Она гладит мою руку, лежащую у нее на талии. Ее пальцы перебирают мои, играют со стальным ремешком часов. Когда останавливается, реагируя на чей-то очень громкий смех из общего зала, снова прижимаю, успокаиваю поцелуем в волосы. И сам подталкиваю, чтобы снова гладила — рядом с ней становлюсь пиздец тактильным, хотя обычно терпеть не могу все эти телячьи нежности.
— А кем ты хотела быть, до того, как решали наряжать для других их бетонные коробки? — Хочу знать о ней все о той Соле, мимо которой я десять лет назад прошел бы. Даже не взглянув. А теперь хочу ее себе — как Кощей. — Или всегда мечтала этим заниматься?
— Это был план Б, — слышу намек на грусть в ее голосе.
— А какой был план А?
— Танцы. Хотела однажды выйти на какую-то мировую сцену и знаешь… чтобы никто дышать не смог, пока я танцую.
Я ненавязчиво пробегаю пальцами по ее спрятанному в плед телу, вспоминаю, каковая она под одеждой — тонкая и гибкая, очень хрупкая, почти невесомая. И спина у не всегда ровная. Если кто-то и должен был танцевать — то только она.
— Я с пяти лет танцевала. Сначала в балетной студии, но потом нам пришлось переезжать и в семь лет я в новой уже просто не прижилась. Мать была в ярости, говорила, что мой характер никому не нужен, но я просто не могла и все. Впервые в жизни пошла против нее и записалась в обычную студию, еще и к мужчине-хореографу. Хотя ему было, кажется, лет сто. — Она посмеивается, и между делом мажет губами по моей скуле. Негромко фыркает, потому колючки щекочут кожу. — А потом случилась глупость — я просто упала на катке. На ровном месте, представляешь?
— Угу.
— Сложный перелом лодыжки, разрыв связок. Врач тогда сказал: скажи спасибо, что вообще будешь ходить. Я сначала все время ревела — не могла простить свое тело, что оно меня предало, а потом как-то… просто начала рисовать — линии, пространства. Поняла, что танец можно «повторить» в интерьере, только из камня и дерева. И успокоилась.
Я обнимаю ее крепче, чтобы та, шестнадцатилетняя девочка в ней, больше не ревела даже в воспоминаниях.
— Манасыпов…? — Ее шепот такой горячий, что я надеюсь — на коже останется ожог, и я буду носить его до конца своих дней.
— М-м-м?
— Спасибо, что привез меня сюда. Мне… так хорошо сейчас.
— Мне тоже.
Чуть позже, наше уютное уединение нарушает вежливое покашливание официанта и вопрос, можно ли уже подавать эклеры. Сола уже не пытается слезть с моих рук, она просто кивает. Через пару минут перед нами появляются эти совершено обычные на вид продолговатые пирожные, над которыми официант творит магию — посыпает какой-то блестящей фигней, которая вспыхивает от горелки и превращается в разноцветные искры в воздухе.
Сола чуть ли не пищит от восторга.
Мне на это шоу вообще плевать — главное, что счастлива она.
Когда снова остаемся одни, беру один пальцами, подношу к ее губам.
Сола смотрит на меня несколько секунд, а потом мягко откусывает. Старается не испачкаться, но на верхней губе все равно остается мазок крема.
Смотрю на этот крем. На ее рот. Пытаюсь убедить себя в необходимости дышать и не пугать мою девочку слишком резким напором, но это самое эротичное зрелище в моей жизни.
Наклоняюсь к ее лицу, чувствуя на своих губах прерывистое сладкое винное дыхание. Даю ей возможность меня остановить — рукой, словом, просто мотнуть головой. Но вместо всего этого, Сола сама едва ощутимо подается вперед.
Я провожу языком по ее губе, медленно и влажно слизываю крем.
Тонкие пальцы в ответ сжимают мое плечо так сильно, что хочется стонать от удовольствия.
Подтягиваю ее ближе, накрываю ее губы своими — и целую глубже, так, что во рту появляется вкус фисташек и вина. Ловлю ее язык, сплетаюсь с ним, немного опрокидывая ее назад, на свою руку. Она доверят безоговорочно — с шумом стонет, держится за мои плечи и шею, и сама подтягивает мою голову ближе.
— Вкусно? — я отстраняюсь на миллиметр — не больше.
— Очень, — выдыхает она. Ее глаза потемнели, зрачки расширились.
— Поехали отсюда.
Она кивает, даже не спрашивая куда, потому что мы хотим одного и того же.
Потому что, если не дотронемся друг до друга — превратимся в пепел, сожжение собственной острой потребностью.
Я расплачиваюсь, оставляя щедрые чаевые за этот час тишины.
Идем к машине, Сола не выдергивает руку, когда переплетаю наши пальцы не как любовник, который прячется, а как мужчина, который ведет свою женщину. Никогда в жизни не страдал самообманом, но сегодня — хочется.
В машине она сразу кладет ладонь мне на колено, высоко, почти у паха. Сжимает бедро как обещание. Стискиваю зубы до прострела в челюсть, потому что с трудом сдерживаюсь, чтобы не повернуть в какой-то ночной двор.
Дорога до нашего ЖК занимает минут двадцать, и за это время воздух в салоне начинает искрить, хотя мы не произноси мни слова. Это не похоже на напряжение, которое было между нами раньше — болезненное, с надрывом, в котором много нерва и опасности. Сейчас это плотное тягучее предвкушение — мы знаем, что будет и мы оба этого хотим.
Парковка. Лифт. Седьмой этаж.
Я открываю дверь — в наши лица ударяет запах свежего ремонта, который все никак не выветрится. Но теперь он густо замешан с запахами, которые в эту квартиру приносим мы — ее гель для душа, постельное белье, пахнущее свежестью, запахи наших разговоров и секса.
Пропускаю Солу вперед — она проходит, сбрасывает туфли, разворачивается ко мне.
Я щелкаю замком: Надежда, Сергей, бизнес, проблемы, которых все больше с каждым днем, весь остальной мир — все остается там, снаружи, за этой тяжелой стальной дверью. А здесь — только мы и наших несколько украденных у реальности часов.
Свет включается автоматически, реагируя на движение — приглушенный, теплый, в котором почти не видно лиц, но острее ощущается каждое касание.
Я не даю ей прийти в себя — прижимаю к двери спиной. Даю, наконец, волю рукам, глажу ее везде — спину, талию, бедра, путаюсь в волосах. Целую так жадно, что наши дыхания сбиваются в унисон. Слизываю с ее губ вино, крем, похоть, невысказанное желание потрахаться со мной долго-долго.
Сола отвечает так яростно, на нерве, что ее дрожащие пальцы не могут расстегнуть ни одной пуговицы на моей рубашке. Она немного капризно стонет — я кайфую, наконец-то чувствуя себя мужиком, которого эта женщина хочет до потемнения в глазах.
— Не спеши, — прикусываю ее нижнюю губу. — Хочу раздеть тебя.
Она хнычет, но уступает. А у меня в голове картинки — она голая, ее кожа трется об грубую ткань моих джинсов. Предвкушение этого сводит с ума и вырубает тормоза.
Расстегиваю ее блузку, веду грубыми пальцами по мягкой ткани — одна пуговица, вторая, третья. Чуть медленнее, чтобы растянуть удовольствие, чтобы хотя бы сегодня — не спешить.
Ткань распахивается.
Под ней — тонкое белье, почти в тон с ее кожей. Не могу удержаться — веду ладони вверх по ее бокам, поднимаюсь выше, накрываю грудь. Она вздрагивает, выгибается мне навстречу.
Снова целую, прикусываю губы, уголок рта, подбородок. Мечу нежную кожу своей щетиной.
Блузка слетает с ее плеч белым облаком, брюки падают следом. В приглушенном ночном свете ее кожа кажется какой-то нереальной, как и вся она.
Опускаюсь на одно колено, ни на секунду не прекращая ее гладить — бедра, икры, красивые тонкие лодыжки женщины, которая наверняка бы покорила любую сцену в этом мире, если бы не одна роковая случайность. Оставляю маленький укус над коленом, провожу большими пальцами по внутренней части бедер, заставляя ее покачнуться. Снимаю туфли — и снова ладонями вверх, до самого края ее белья. Задираю тонкое кружево, дразню, не касаясь самого сладкого, но ее белье у уже раскалилось и густо пропиталось влагой.
Встаю, ловлю срывающийся шепот Солы — она произносит мое имя иступлено, как заклинание.
— Сними это, — кивая на лифчик.
Она заводит руки за спину, щелкает застежкой. Бретели стекают с плеч.
Сола до последнего придерживает тонкую почти прозрачную ткань руками — я не дурак, понимаю, что она комплексует из-за небольшого размера. Как же ей объяснить, что меня она нравится вся — какая есть, целиком, и плевать на «золотые стандарты из влажных мужских фантазий.
Отвожу ее руки в стороны, пальцами поддеваю ткань и накрываю ее грудь ладонями.
Она тяжелая, горячая, с твердыми набухшими сосками — на секунду отстраняюсь, держу в руках, грею и любуюсь. Чувствую, что еще немного — и мою эрекцию не выдержит даже хваленая суперпрочная молния на «Вранглерах».
Сжимаю грудь — грубовато, плотно, по-хозяйски. Я знаю, что Соле это нравится — чувствую, как ее колени подгибаются, как она хватается за мои плечи, чтобы не упасть.
— Не больно? — шепчу ей в ухо, прикусывая мочку.
— Нет… приятно, очень... — выдыхает она.
— А так?
Я провожу большими пальцами по соскам, надавливаю, тру — моя девочка вскрикивает, запрокидывая голову, и ее шея натягивается, как струна.
Мое терпение жестко ломается, и просто смотреть больше недостаточно.
Наклоняюсь, беру сосок в рот — сначала просто обхватываю губами, грею своим дыханием, дурея от того, как мощно и громко она откликается. А потом — сильнее, сосу его мощно и жадно, помогая себе языком. Ладонью сжимаю вторую грудь, вдавливая пальцы в гладкую тугую плоть.