Айя Субботина – Запретная близость (страница 34)
— Сола? — Голос мужа возвращает меня в реальность.
— Я в порядке, просто немного не выспалась. — Я начинаю возиться на сиденье, и слегка шевелю бедром, под предлогом того, что нужно достать планшет из сумки. Даю понять, что собираюсь положить его на колени, и Сергей нехотя убирает руку. — Неделя была сумасшедшая.
Это отчасти правда — я взяла еще пару проектов, чтобы под завязку забить голову работой и чтобы дома у меня был повод допоздна сидеть на кухне, обложившись ноутбуком, планшетом и блокнотами, лишь бы не идти в кровать.
— Мне не нравится, что ты так много работаешь, — осторожно, деликатно (боже, каждый раз он словно нарочно это делает!) озвучивает протест муж. — Я хорошо зарабатываю, у нас есть финансовая подушка. Ты можешь работать просто ради удовольствия, а не загоняя себя, как тягловую лошадь.
— Ты же знаешь, что я не люблю сидеть без дела, — пожимаю плечами, стараясь в эту минуту смотреть не на него, а куда-то в сторону, поверх его плеча.
Я теперь все время так смотрю.
Из страха, что он разгадает мое вранье.
Но больше — из-за чувства стыда.
Точнее — его странной, тающей буквально на глазах, концентрации в моей крови.
— Ну вот и отдохнешь. — Сергей, не заметив моей лжи, улыбается. — Мама пирог испекла. Твой любимый, с капустой.
Мой «любимый» пирог с капустой — это кулинарное оружие массового поражения. Тяжелый, с толстым слоем теста и капустой, зажаренной до состояния хрустящей соломки. Мой желудок его терпеть не может, потому что переваривает этот ком еще минимум несколько дней, но я киваю, как и положено хорошей жене.
Иду на этот эшафот с улыбкой.
Квартира Ирины Витальевны встречает нас запахом лекарств и той самой капусты.
Когда Сергей начал хорошо зарабатывать, первым делом он обустроил быт своей матери — мы еще снимали «однушку», а у Ирины Витальевны уже были свои собственные шестьдесят квадратов в новостройке с красивым видом на парк. Потому что «мама воспитала из последних жил». Я попыталась вставить что-то о том, что одинокой женщине незачем столько жилплощади и что можно выбрать что-то скромнее, а на сэкономленные деньги сделать первый взнос за ипотеку для нас. Сергей сначала вроде бы даже прислушался, но после очередного визита к маме все отмоталось назад. Потому что… мама.
Кажется, это был последний раз, когда я пыталась бросить тень на их крепкую связь.
И вот, спустя годы, эта красивая квартира с современной планировкой, превратилась в портал в девяностые. Большую часть мебели она просто скупила со вторых рук, а в серванте за стеклом появился «иконостас» тяжелых хрустальных салатников и семейство рыбок.
Едва переступив порог, я ощущаю себя на экскурсии в музей ушедшей эпохи с главным экспонатом в лице хозяйки, встречающей нас в коридоре в клетчатом переднике и со взглядом, который в первую очередь ищет во мне недостатки, а уже потом — проверяет температуру тела единственного любимого сына.
— Здравствуй, Сереженька, — Ирина Витальевна целует его в щеку, и ее лицо на секунду смягчается. — Похудел-то как! Совсем тебя жена не кормит?
— Мам, я скоро на диету сяду, ну перестань, — смеется Сергей.
— Здравствуй, Соломия. — Она поворачивается ко мне, и улыбка испаряется с ее лица со скоростью звука. — Пирог почти готов.
— Пахнет вкусно, — говорю из вежливости. Слава богу, большего от меня не требуется.
Мы садимся за стол, накрытый с той «старой» щедростью, которая граничит с пищевой агрессией: салаты, нарезки, холодец, горячее — все должно быть съедено, иначе нанесешь смертельную обиду хозяйке.
— Ешьте, ешьте, — приговаривает она, накладывая Сергею огромную порцию картошки. — А то совсем прозрачные стали. Работаете много, а толку? Все деньги, деньги... А жизни-то и нет.
Я ковыряю вилкой «оливье». В нем много горошка, который я терпеть не могу.
— Как юбилей прошел? — спрашивает свекровь, не глядя на меня. — Снова в кредиты влезли, чтобы пыль в глаза пустить?
— Мам, ну не начинай, — пытается сопротивляться Сергей. — Я же говорил, что хорошо зарабатываю, какие кредиты? Просто захотел устроить праздник для лучшей женщины в моей жизни.
Я мысленно втягиваю голову в плечи, заранее предчувствуя, что сейчас будет.
Говорить о том, что никто — в первую очередь я сама! — не влез бы ради показухи в кредиты — абсолютно бессмысленно. Мать Сергея вбила себе в голову, что все, что ее сын делает для меня — он делает это в ущерб себе. Тот факт, что я тоже работаю и неплохо зарабатываю, она просто выносит за скобки, в нужный момент просто сказав что-то вроде: «А ты на работу уже вышла, Соломия?» Как будто это случилось вчера, а не сразу после того, как я закончила университет.
Сейчас же мой хороший искренний муж сказал две самых ужасных (в глазах его матери) крамолы: во-первых — он озвучил, что идея с годовщиной нашей свадьбы принадлежала ему, во-вторых — назвал меня «лучшей женщиной в его жизни».
В-третьих — не существенно, но все же — в повисшей за столом тишине цокот вилки, которой я выковыриваю на край тарелки проклятый горошек из салата, звучит как набат.
— Жаль, ты не смогла прийти, — продолжает Сергей, абсолютно ничего не замечая. Накрывает мою лежащую на колене ладонь — своей, чуть-чуть сжимая. — Ресторан просто отличный. Итальянский. Тебе бы понравились равиоли со шпинатом.
Даже я знаю, что его матери не может понравиться ничего, что нельзя найти в «Книге о вкусной и здоровой пище». Если бы я не знала мужа как свои пять пальцев, то решила бы, что он нарочно ее бесит.
— Равиоли? Снова какая-то модная еда и порция размером с наперсток за цену килограмма свинины? — фыркает Ирина Витальевна. — Ерундой маетесь только. Лучше бы на эти деньги что-то полезное сделали. Ремонт, например. Или на здоровье отложили. Сейчас время такое, все дорого. А вы все прыгаете, как стрекозы.
Я молчу. Я научилась этому за десять лет. Молчать, кивать и считать про себя до тысячи, потому что до ста уже давно не спасает.
— У нас все есть, Ирина Витальевна, — говорю ровно, отодвигая тарелку от себя с выразительным намеком, что есть я это больше не буду. — И ремонт, и здоровье.
— Здоровье? — Свекровь цепляется за это слово, как питбуль. — Ну, дай-то бог. Только вот что-то результатов этого здоровья не видно.
Началось.
Я чувствую, как две ложки оливье в моем желудке превращаются в токсин.
Этот сценарий мне хорошо знаком: в первом акте будет заход издалека, во втором — примеры «успешных» детей подруг, а потом — выстрел в упор, в меня.
— Вчера Лену встретила, — Ирина Витальевна резко собирает со стола посуду и с грохотом ставит в центр здоровенный «наполеон» — Сергей его любит, а меня мутит просто от одного вида. Муж встает, помогает поставить чашки на стол. — Дочку Мальщуковых. Помнишь ее, Сережа? Такая полненькая была в школе. Так вот, третьего родила! Мальчика. Счастливые такие, коляску купили... А ведь они моложе вас на пять лет.
— Мам, мы рады за Лену. — Сергей вздыхает. — Давай не будем начинать.
— А что я такого сказала? — Свекровь раздраженно дергает плечами. — Я просто рассказываю новости. Жизнь идет, Сереж. Люди живут, семьи строят, детей рожают.
Наливая мне чай, бросает в меня быстрый, колючий взгляд.
Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что не слушаю — и пытаясь не слушать. Какая разница, если ничего принципиально нового она все равно не скажет? Разве что придумает новое определение для моего статуса «плохой, не рожающей жены». А то «будешь старородящей» уже как-то до неприличия затерлось, непорядок.
— Сейчас медицина шагнула вперед, — продолжает разглагольствовать Ирина Витальевна, отрезая Сергею чуть ли не половину гигантского торта... — Если твоя жена больная, Сергей, то стесняться не нужно — нужно лечиться.
Она давно перестала стесняться говорить обо мне в третьем лице. Особенно подчеркнуто это делает, когда разговоры заходят о детях.
— Мама! — Сергей откладывает вилку. — Сола здорова. Мы оба здоровы. Мы просто пока не планируем, хотим еще пожить для себя.
— Для себя? — Свекровь всплескивает руками. — Десять лет для себя?!
— Даже если и двадцать — это не ваше дело, — говорит та часть меня, которой категорически не нравится роль молчаливого болванчика. — Если хочется понянчить младенцев — попросите у Лены, раз у нее целых трое. Она не откажет, думаю.
Я чувствую, как рука Сергея выразительно крепко сжимает мои пальцы.
Знаю, что перешагнула черту, но в эту минуту мне отчаянно хочется, чтобы он не мою руку под столом тискал, а сказал что-то в пику своей матери.
— А ты, моя дорогая, лучше бы не старшим грубила, а задумалась над моими словами. Тебе сколько? Тридцать на носу? Часики тикают, милая моя. Женский век короток. Оглянуться не успеешь — и все, пустоцвет.
Я издаю непроизвольный смешок.
Вот оно — новое слово для «любимой невестки».
Пустоцвет.
— Она еще и смеется! — Ирина Витальевна цокает ложкой об сахарницу, падает на стул и начинает бубнить — именно бубнить: — Вот, ты им всю жизнь… помогаешь, учишь, а они…
Я выдергиваю ладонь из-под пальцев Сергея, смотрю на него, высоко вскинув брови.
Но он этого не делает. Потому что хороший сын.
Сначала кладет ладонь мне на затылок, притягивая голову, чтобы поцеловать в лоб и шепнуть: «Сола, прошу тебя… она же просто старая больная женщина…» Потом встает, идет к матери, обнимает сзади, целуя ее в высокий начес.