Айя Субботина – Запретная близость (страница 20)

И время до часа бежит галопом, ощущаясь, как будто тикают последние минуты до моей казни.

Снова и снова прокручиваю в голове сценарий предстоящей встречи.

Мой внутренний голос репетирует речь, выбирая оптимальный тон — спокойный и деловой. Как будто я планирую пересечься не со своим ночным кошмаром, а с клиентом, которому собираюсь отказать без реверансов и «обходных маневров».

«Это была ошибка. Ужасная, непростительная ошибка, вызванная аффектом. Это ничего не значило. Ни для меня, ни, я уверена, для тебя. Мы должны это забыть. Ради наших семей. Ради всего, что нам дорого. Мы просто стираем эту ночь. Ее не было».

Звучит правильно.

Звучит, как ода логике.

Но когда произношу эти слова в своей голове, звучат они максимально фальшиво.

Потому что та ночь до сих пор ощущается как клеймо на моей душе.

И потому что, когда пару дней назад я привычным жестом потянулась замазать след от зубов на своей ключице, и не нашла его… первое ощущение от этой «потери» было вовсе не облегчением.

А болью.

Я с силой захлопываю крышку ноутбука, когда на часах уже две минуты второго. Терпеть не могу опаздывать, но сегодня я тянула до последнего. Надеялась, что что-то случится, и в последний момент Руслан отменит встречу. Но он не отменил.

Кафе «Гоголь» в пяти минутах ходьбы, которые я использую, чтобы унять этой прогулкой внутреннюю дрожь. Но когда подхожу ближе и останавливаюсь напротив панорамного окна, моя заранее заготовленная речь моментально выветривается из мыслей, а сердце ухает в пятки.

Он сидит за столиком в углу, спиной к залу, лицом к окну, но меня не видит, потому что разговаривает по телефону. Слов я не слышу, но в позе Руслана угадывается напряжение: одна его рука лежит на столе, и пальцы барабанят по дереву. Другой он держит телефон у уха.

Он в простой серой футболке (куртка небрежно брошена на спинку соседнего стула) и я вижу, как перекатываются мышцы на его предплечье. Вот так, через стекло, Руслан выглядит как опасный зверь, которому нельзя выходить на свободу.

Я вижу его третий раз в жизни, но он всегда одет вот так — обычная одежда, без намека на какие-то бренды, как будто он заходит в обычный магазин турецкого трикотажа, берет то, что подходит по размеру, и плевать ему на то, что в таком ходит половина города — и он, владелец «Гелендвагена» и самого крупного агрохолдинга в области (и четвертого по величине во всей стране).

Для меня это необычно.

Сергей — модник. Он может одну рубашку выбирать неделю и никогда ничего дешевле определенной отметки не берет. Кажется, бирок мировых брендов в его гардеробе больше, чем в моем, потому что я… обычно тоже выбираю то, что нравится, а это не всегда — самое дорогое. У меня есть самое любимое пальто, купленное в маленьком магазинчике за такие смешные деньги, что, когда я называю цену, люди думают, что я просто не хочу сдавать точку.

Я замираю на тротуаре, в паре метров от входа, ловлю себя на мысли, что пока рассматриваю Руслана — отчаянно, изо всех сил, оправдываю в своей голове мужа. Типа, ну не все же мужчины патологически наплевательски относятся к моде. А получается, что чем больше я об этом думаю — тем сильнее понимаю, что тому, за витринным стеклом, хорошо будет даже в ношенном дырявом рубище, потому что от этих бугрящихся мускулов невозможно оторвать взгляд, хоть умри.

Приходится приложить усилия, чтобы закрыть глаза и мысленно выдохнуть. Напомнить себе, что я неприлично долго на него пялюсь, как для женщины, которая пришла расставить все на свете точки, даже там, где они не нужны.

Меня разрывает на части. Одна, разумная, кричит: «Беги! Разворачивайся и беги отсюда! Исчезни! Не ходи туда!». А другая, темная, которую он во мне разбудил, шепчет: «Иди. Ты же хочешь. Ты хочешь снова почувствовать его запах, окунуться в страх и боль».

Но мои ноги словно стали продолжением тротуарной плитки — я просто не могу пошевелиться, не в состоянии сделать ни шага.

Смотрю на него, как кролик на удава.

И в этот момент Руслан, будто почувствовав мой взгляд, резко поднимает голову. Наши взгляды встречаются через стекло.

Все. Теперь уже точно поздно бежать.

Я делаю глубокий вдох и толкаю тяжелую дубовую дверь.

Он уже не говорит по телефону. Просто сидит и смотрит на меня. Я подхожу к столику, бросаю на стул сумку и не сажусь. Нависаю над ним.

— У меня есть только пять минут, — шиплю совершенно не свойственным мне ядовитым тоном.

Руслан даже бровью не ведет. Смотрит на меня снизу-вверх, и что-то во мне заставляет его желваки нервно ходить под кожей. Потом ведет взглядом в сторону стула напротив.

— Садись, — тихо, как приказ, которого нельзя ослушаться.

Я подчиняюсь.

Опускаюсь на самый краешек, готовая в любой момент сорваться с места.

Он снова пахнет полынью — наверное, это какой-то его любимый парфюм. Тот, который мужчины выбирают раз и до конца своих дней. Но сейчас к этому запаху добавилось еще что-то — аромат ветра, который обычно гуляет загородом.

И еще — его собственный, мужской запах, по притягательности не идущий ни в какое сравнение со всеми остальными. Настолько узнаваемый, что мне хочется залепить нос рукой, но вместо этого я изо всех сил сжимаю кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь.

С той ночи в клубе я отчаянно не могу смыть его с кожи.

Только пару дней назад начало казаться, что у меня, наконец, стало получаться перебивать его бесконечными ароматическими лосьонами и уходовыми маслами — и вот опять. Меня словно окатили им с ног до головы, из такого мелкого пульверизатора, что капли моментально просочились сквозь поры прямиком в кровоток.

— Я тоже не могу выкинуть ту ночь из головы, — говорит Руслан — неожиданно, резко и со злостью. Как будто обвиняя в этом меня.

— А я просто хочу отмыться! — выплевываю в ответ. — Стереть! Забыть, что ты вообще существуешь!

— Плохо стараешься, — цедит он, взглядом скользя по моей шее, нарочно прижигая там, где предательски сильно бьется артерия.

Его слова — как пощечина. Как приговор моей слабости и грехопадению.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю о причине, почему я здесь. Потихоньку возвращаю себе ледяное спокойствие — Что-то там про стратегию.

— Ты об этом думаешь? Вспоминаешь? — Руслан складывает руки на стол, и я на секунду забываю о внешнем мире, загипнотизированная видом его бицепсов и покрытых жесткими светлыми волосками рук.

И тоже вспоминаю, как впивалась в них ногтями в ту ночь.

Я в жизни никогда не царапалась, но тогда, кажется, оставила на нем кучу меток.

Что он сказал Наде, когда лег с ней в постель? «На меня напали дикие кошки?»

Официант кладет передо мной меню, и меня неожиданно подташнивает от аромата нарисованного капучино.

Подташнивает от мысли, что он спокойно трахает жену.

После меня.

А я — трахаюсь с мужем.

После него.

— У тебя беременная жена, — бросаю ему в лицо свой главный козырь. Или, может, свою главную боль?

— Я в курсе, — бросает Руслан.

— Ты понимаешь, что ты сделал?!

— А что, блядь, я сделал? — Он наклоняется вперед, и его голос становится угрожающе тихим, пробирающим до мурашек. — Я, в отличие от некоторых, собирался сказать ей утром, что заебался и хочу развод. Но да, она сказала, что беременна — хотя мы не планировали детей, и Надежда клялась, что пьет таблетки. И я теперь живу с этим дерьмом. Ты не скажешь ничего такого, чтобы меня задеть, Сола, так что можешь не размахивать тут своей моралью. Она тебе не к лицу.

Я ошарашенно на него смотрю, вспоминая бесконечные рассказы Нади о том, как у них все замечательно, как муж выполняет все ее капризы.

Как они долго хотели этого ребенка и как сейчас счастливы, что, наконец, все получилось.

Ни про какие «не планировали» и «противозачаточные» она ни разу не упоминала — я в этом уверена, потому что один раз все же проговорилась, что сама их пью, а она сказала, что пила когда-то давно и что ее тело «мгновенно от них опухает»

Кто из них говорит правду?

Это не мое дело, потому что, так, наверное, можно сказать про любую семью — везде есть подводные камни, везде есть точка, на которую даже в самой святой семье смотрят под разными, часто — противоположными углами.

Но стоящее перед глазами лицо подруги, с которым она рассказывала о том, какую хочет кроватку и как проведет гендер-пати, никак с откровениями Руслана не вяжется. Зато очень вяжется «внезапно» возникшее на его пальце обручальное кольцо.

И на твоем тоже, Сола, на твоем — тоже!

Как будто моя «причина» потрахаться без имен более законна, чем его, господи.

Каждый день я уговариваю себя перестать оправдывать и обелять свой поступок — и каждый день это делаю. Отвращение к самой себе по этому поводу стало настолько привычным, что уже даже почти… не мучает.

— Твоя жена рассказывает немного другую версию событий, — не могу сдержать висящую на кончике языка отраву. Зачем? Я пришла не чтобы учить его жизни, а тем более — не для того, чтобы выяснять, что на самом деле происходит в их семейной жизни.

— Мне плевать, что она рассказывает, — отрезает он. — Я из себя святого не корчу, Сола. Я такой, какой есть. Но я предлагал ей развод еще год назад — она не захотела, сказала, что наши пять лет — это много и мы должны попытаться спасти брак. Она много чего сказала, мстительница, чего, готов поспорить, точно не перескажет потом ни одной из своих подружек. Потому что у нас — красивая, образцово-показательная семья, блядь!